Дикие орхидеи

Деверо Джуд

Папа говорил, что нельзя было рассказывать мне о дьяволе. И вдруг я вспомнила, что в действительности ответила мама. Она не сказала, как я раньше говорила Ньюкомбу, что мы все когда-нибудь умрем. Мама воскликнула: «А как ты собираешься ей потом объяснять, почему я умерла?!»

Я взглянула на Ньюкомба, собираясь сказать ему об этом, но он спал. Его рот слегка приоткрылся, губы смягчились. Сейчас, когда напряжение ушло из его лица, он казался намного моложе. Уж точно не за пятьдесят, как я решила сначала. На самом деле он весьма привлекателен...

Я перевела взгляд на дорогу и вспомнила, что мамины слова

напугали меня до такой степени, что я заткнула уши руками и принялась громко мычать. В конце концов я выбилась из сил и заснула, но посреди ночи меня разбудил отец.

— Джеки, мы отправляемся в путешествие, — объявил он и вытащил меня из постели. Я дрожала, и он закутал меня в одеяло. Через несколько минут мы уже сидели в машине, на полу громоздились сумки и чемоданы, отец велел мне вытянуться на заднем сиденье и спать. Я спросила: а как же мама? Он ответил, что она приедет к нам позже.

Но матери своей я больше не видела. Через некоторое время папа сказал, что она умерла.

Спустя годы я поняла, что отец похитил меня. Временами я воображала, что мама жива, что она где-то чахнет с тоски по мне. Как-то раз я рассказала об этом отцу. Он ответил, что увез меня потому, что мама была очень больна и не хотела умирать на глазах у маленькой дочки; потому что хотел, чтобы я запомнила маму здоровой и улыбчивой женщиной, которая очень меня любила. Но в другой раз он заявил, что мама погибла в автокатастрофе, и я повторяла эту версию, когда меня спрашивали о ней.

У меня остались очень смутные, спутанные воспоминания о матери. Иногда я вспоминала ее высокой, темноволосой женщиной, которая улыбалась и пола и с которой мне было легко и хорошо. А иногда я вспоминала ее низкорослой блондинкой, вечно пребывавшей в дурном настроении.

Я упоминала об этой двойственности в разговоре с отцом, на что он ответил, что я путаю маму с его сестрой. Я едва не пустилась в пляс от радости: у меня есть тетя?!

Отец поспешно добавил, что моя тетя погибла в автокатастрофе, когда я была совсем маленькой. Даже тогда я едва удержалась от саркастического замечания, что в нашей семье слишком уж много народу гибнет в авариях, но все же промолчала.

Когда бак опустел на три четверти, я, согласно инструкции, заехала на заправку. На этот раз я заправляла машину, в то время как Ньюкомб пошел за едой. Он — сама вежливость! — поинтересовался, взять ли мне что-нибудь, но я до сих пор не съела свои бананы. Он вернулся, нагруженный жиром и холестерином в самых разнообразных упаковках, прислонился к двери машины и стал наблюдать, как я делаю растяжки.

О'кей, я гибкая, но это же не значит, что мне нравится, когда на меня так пялятся! Тем более что он при этом жевал сандвич, которого хватило бы, наверное, чтобы покрыть расстояние от моей коленки до щиколотки. Может, ему еще поп-корна предложить?

Он сел за руль, и некоторое время мы ехали молча. Мы уже вместе посмеялись, а теперь нас объединяла общая цель: мы хотели выяснить, что на самом деле стоит за этой историей про дьявола. Этого вполне достаточно. Для меня по крайней мере.

Вдоль дороги расстилались роскошные, прямо-таки сногсшибательные пейзажи Северной Каролины: холмы, покрытые деревьями в сочной зеленой листве.

Должно быть, он великолепно помнил карту, во всяком случае, Ньюкомб ни разу не попросил

меня свериться с ней. В конце концов мы съехали с основной магистрали, и с каждым поворотом дорога делалась все уже и уже. Дома встречались все реже, постепенно на смену кирпичным коттеджам со стеклянными дверьми и малюсенькими верандами пришли обычные для Северной Каролины добротные деревянные дома с верандами, на которых летом можно было бы и жить.

Дома и сараи на прелестных зеленых холмах и в долинах смотрелись тек живописно, что правый указательный палец у меня аж зудел от желания нажать на кнопку открытия объектива.

— Как тебе вид? — поинтересовался Ньюкомб.

— Красота! Я бы хотела поснимать... — Я жестом показала, что хотела бы заснять вот это все.

— А-а, так в той большой черной сумке камера и причиндалы к ней?

— Ага, — ответила я.

Однако он больше ни о чем не стал спрашивать. Плохо дело. Я бы с радостью побеседовала с ним о фотографии. А потом у меня возникло ощущение дежа-вю.

— Мы что, уже подъезжаем? Мне кажется, я раньше видела эти места. Вон! Тот мост. По-моему, я его вспоминаю.

Мост представлял собой старую стальную конструкцию с деревянным дырявым «днищем».

— Верно, — отозвался Ньюкомб. — Еще пару миль — и мы в Коул-Крик.

— А вы хорошо запоминаете направление, — бросила я пробный камень.

Комплимент вызвал у него легкую улыбку.

— Ага, Пэт говорила... — пробормотал он и осекся. Ему не надо было пускаться в объяснения, кто такая Пэт. Всем его читателям приходилось пробегать глазами длинные слезливые благодарности; которыми он сопровождал каждую книгу. Ее смерть прогремела на всю страну. Я видела его фото с похорон. Он выглядел как человек, которому расхотелось жить.

— Налево. Здесь поворачивайте налево! — внезапно сказала я.

— Это не... — буркнул он и тут же резко рванул руль влево. Мы заложили вираж на двух колесах.

Мне страшно польстило, что он послушался меня, а не карту в своей голове. Мы ехали по дороге

вдоль ручья, такой узкой, что он держался ближе к центру, чтобы нависающие деревья не поцарапали краску на машине. Может, мне следовало бы побеспокоиться о встречном транспорте, но я почему-то не беспокоилась.

На склонах у нас над головой стояли дома, которые не перестраивались, наверное, с 1900-х годов. Тут и там возле них виднелись пятачки, заваленные ржавеющими машинами, старыми холодильниками и стиральными машинами. На верандах в неприличном количестве громоздились оцинкованные корыта и цветастые детские машинки — яркий контраст с выветренной древесиной и сочной зеленью.

Внезапно деревья расступились, и я словно увидела ожившую фотографию из книги «Наше забытое наследие». Если это Коул-Крик — а я уверена, что это именно он, — тогда в нем нет ничегошеньки современного. Старые дома по обе стороны улицы, казалось, разваливались на глазах. В немногочисленных витринах виднелись вещички, от которых восторженно забилось бы сердце любого киношного костюмера.

В центре города на прелестной маленькой площадке высилась большая белая эстрада. Этот скверик был создан для того, чтобы в субботу после обеда прохаживаться здесь и слушать любительский квартет. Я так и видела дам в длинных юбках с широкими поясами и закрытых старомодных блузках.