Дик
Шрифт:
— Я так понимаю, что не в любви признаваться собралась. — он прячет руки в карманы, а мой взгляд останавливается на следе помады на его футболке. Все таки Дик не умеет ни язвить.
— У меня есть одна ассоциация с Жемчужным берегом. — передумываю в раз говорить с ним откровенно, не хочу. Такого не может быть. — Возле Крыма есть детский лагерь, называется Жемчужный берег.
— И что там случилось? — он говорит мягко, но я чувствую, как в нем просыпается гончая, почувствовавшая след. Сглатываю, делая шаг назад. — Ты ведь не это хотела рассказать, Ангелина.
Мне становится душно, чувствую фантомную боль. Качаю головой и сажусь на
— мне было четырнадцать, когда меня родители отправили по путевке в этот новый детский лагерь.
Отцу выдали путевку в новенький элитный детский лагерь, который принимал детей первый год. Он строился для детей привилегированных людей нашей страны, должно было получиться что-то грандиозное.
Я никогда не ездила в такие места и желания у меня, соответственно, никакого не было. В Москве были все мои друзья, здесь была моя жизнь. Но для родителей было принципиально отправить меня туда, на это у них было две причины: отца не простили бы на работе, если бы я не поехала и я должна была подружиться с нужными детьми. Пошло, но реалия жизни…
Как сейчас помню, как приехала туда. Вокруг все красиво, ярко, цветы кругом, шарики и сладкая вата. Не похож на российский лагерь, было в нем больше чего-то американского, свободного и дерзкого. В комнатах все жили по двое, ремонт был классный. Мне там понравлюсь, со мной поселили девочку мою ровесницу — Риту. Она была очень тихая и невероятно скромная, даже меня стеснялась. Одежда у нее была чопорная. Я смеялась над ней, мне тогда казалось, что я столичная штучка, а она мышь из провинции. Тогда я была очень испорчена… И мне даже сейчас стыдно за такой образ мышления.
Но, в итоге, мы подружились, стали близки, секретничали до утра о мальчиках, учебе, подружках. Всего за несколько дней. Все было так круто, что мне казалось, что лето закончится очень быстро и мне придётся вернуться домой. Я не хотела возвращаться домой.
Первые две недели там пролетели быстро и они были невероятными. У меня появилось несколько ухажеров из сверстников, но мне понравился один из воспитателей — волонтеров, ему было лет восемнадцать, двадцать. Если честно, я не знаю, но как можно нанимать в воспитатели таких молодых? Они же просто возбудители для малолетних подростков! Его звали — Рома. Мне казалось забавным, роман с Романом. Немного поэтично?
Сейчас я бы даже не взглянула на такого, но тогда мне казалось, что он крут. А был на самом деле обычным позером, ничего выдающегося ни во внешности ни в характере.
Трудно сказать, кто к кому приставал больше, он ко мне или я к нему… Для четырнадцати лет я была очень развитой, у меня уже была грудь и пошлые мысли, а этого достаточно для нахождения неприятностей на попу. Я была в шаге от потери невинности, потому что море, солнце и накаченный парень ведут к сексу, и неважно, что тебе всего четырнадцать лет. Я для себя даже выбрала день и придумала, как это будет. Мне ночью не спалось в предвкушении, сердце молотило до шума в ушах. Прокручивала в голове этот прекрасный романтический момент.
В такую ночь я увидела, что моя новая подружка, Рита, переоделась в откровенный сарафан и куда-то пошла. Раньше я не видела
На нашем этаже жили уже все взрослые, поэтому вечером никого из воспитателей не было. А сами воспитатели жили на первом в двух блоках, молодые волонтеры в одном и взрослые педагоги в другом. Она шла к молодым, и мой интерес только разгорался… Скромница и первее меня навстречу горизонтам.
Иногда с Романом мы тискались у него и я знала, как можно пробраться к ним в корпус и остаться незамеченной, что я и сделала. Хотела взглянуть на ее ухажера и уйти, я никогда не была извращенкой, любительницей подсматривать. Но мне было безумно интересно.
Я была шокирована, когда увидела КТО ее избранник. В одних шортах ее встретил Рома и поцеловал в засос. Тот самый Рома, с которым я планировала лишиться девственности и о котором рассказывала Рите. Я чувствовала себя дурой, разбитой и оплёванной. Хотела закатить им сцену, попить у них крови, во мне проснулась столичная штучка. Пошла за ними, чтобы высказать все о чем я думаю…
Они зашли в комнату и закрыли за собой дверь. Мне пришлось вылезти в окно и перелезть к другому, соседнему, той самой комнаты. Благо был первый этаж.
В комнате, в которую они зашли, были другие воспитатели, еще два парня и две девушки. Они были абсолютно голые с бокалами вина, это напоминало вакханалию. Я никогда такого не видела прежде, я и фильмы эротические смотрела раза два, где были просто красивые девушки и парни. Без жести. А здесь, групповуха. Я даже не знала куда деться, сидела на подоконнике и боялась шелохнуться, раскрыть своё присутствие.
Они раздели Риту, завязали ее руки сзади шелковым красным платком…поставили на колени… Они обходились с ней невероятно грубо, отпускали пощечины, плевали на нее. Я даже представить себе не могла что такое бывает, мне было четырнадцать… Вверх пошлости в моей голове был минет, мне казалось, что ничего разнузданнее быть не может. Но то, что я там увидела, меня травмировало на всю жизнь. Девушки пристегнули к себе страпоны и они все пустили Риту по кругу… Я не видела ее лицо и определить нравится ей это или нет не могла, но даже этого мне было достаточно.
Я уносила оттуда ноги так быстро, как могла. Мне не хотелось жить в одной комнате с ней, и, тем более, находиться в этом проклятом лагере. Я начала собирать вещи сразу же, ночью, перебудила всех, верещала. Я была дура. Сейчас я бы просто позвонила бы, просто ушла бы, забыла все, оставила, а я впала в истерику. У меня и доказательств не было, только мои слова.
Мое предприятие ничем хорошим не закончилось. Воспитательницы сказали, что я обдолбалась наркотиками, ввели мне успокоительное насильно и закрыли в палате, отобрав телефон и угрожая, что мне достанется от родителей. Я хотела, чтобы они позвонили моим родителям. Просидела одна там двое суток, чувствовала себя психом, ко мне никто даже не приходил и не кормил, была только бутылка воды, в туалет приходилось ходить в утку. Это были худшие два дня.