Диалектика
Шрифт:
Тонкий человек, разинув рот, пытался понять, что от него требуется, и, наконец-то кивнув, удалился.
– Сообразил, – произнёс Фэд и поудобнее расположился в кресле.
– Сообразил, – согласился облысевший и сказал: – Должна быть определённость. Должна, даже если кажется, что её нет. Над ней надобно работать. Работать упорно, работать каждый день, каждый час. Не забывать, что без этой работы останется одна бесформенная мечтательность о чём-то неопределённом. Знать наверняка, что за этим наступит это, а за тем – другое. Знать и уметь определяться в главном, не забывать мелочи, из которых складывается большое,
Тонкий человек принёс воду. Фэд подождал, пока он наполнит два стакана, отхлебнул глоток и проворчал:
– Не очень.
– То же самое, – повторил Вил и не согласился: – Вполне. Холода хватает.
– Не будем спорить, – недовольно произнёс Фэд и отпил полстакана. Затем он осмотрелся и, не обнаружив тонкого человека, громко заявил:
– Почему нас не понимают? Почему они не знают нашего языка? Безобразие! Вы согласны?
– Да не шумите вы! – ответил Вил. – Здесь нельзя шуметь, здесь тихий уголок. Здесь редкое затишье. И мы случайно сюда залетели… То есть не случайно, а намеренно. Мы же хотели тишины и спокойствия. Нам теперь это вполне по силам. Теперь нам по силам эта полная определённость.
Фэд затих в своём кресле и, тяжко вздохнув, тихонько сказал:
– Полная определённость. А тогда её у меня не было.
– Чего у вас не было? – машинально спросил Вил.
– Не было определённости, но они меня взяли к себе, – ответил Фэд и вспомнил, как молодые люди подошли к нему, как предложили подружиться, и он долго не мог понять, почему так произошло. Только потом, после нескольких месяцев дружбы, к нему пришло понимание того, что же такое с ним случилось в этом заведении.
Молодые ребята, видимо, сообразили, что ему плохо, что он не знает, что ему делать и как делать. Они почувствовали в нём некоторую силу. Силу, которая, бывает, возникает в человеке, когда он готов на сильные поступки. Когда он, натерпевшись от прошлого, готов к новым действиям неординарного характера.
Он предложил им три марципана, и они с благодарностью приняли угощение. А потом была работа. Они называли это работой. Они мотались по заводишкам, по мастерским и агитировали, объясняли людям, что их угнетают, обманывают. Постепенно им это надоедало, и они стали вредить богатым – тем, кого они считали виноватыми в угнетении. Мазали краской их ворота, двери. Потом начали бить камнями стёкла в их конторах и домах. Потом выходили с недовольными на улицу и устраивали шум и гвалт. Кричали: «Долой» и не расходились, когда их окружала полиция. А потом его первый раз арестовали.
Фэд вспоминал и вспоминал, а снаружи бушевал океан, и можно было подумать, что стихия импонирует ему, солидарно грохочет и бурлит, вторя его бурной судьбе. Он пытался слушать стихию, и жёсткие строчки припомнились ему:
– Случай – это не игрушки,Относись к нему серьёзно.Ты от пяток до макушкиОщущай бытьё курьёзно.Не проходит мелочь тихо,От неё бывает больно.Как знакомо это лихо,Когда– Что-то не на шутку разыгралось! – Вил обратил внимание на бурю за окошками гостиной. – Вам, голубчик, смотрю, это нравится.
«Мне это нравится», – подумал Фэд и вспомнил её. Она подошла к его столику и спросила:
– Товарищ, хотите скоротать этот вечер?
Он сначала не понял, чего она хочет. Она появлялась в заведении нечасто. Пожалуй, не чаще, чем раз в неделю. Старший как-то заикнулся: «Она нам помогает», а он так до конца и не понял чем.
– Товарищ, что с вами? Вы меня не слышите? – повторила она улыбаясь.
Он кивнул, показывая, что прекрасно её слышит, и ответил:
– Я вас хорошо слышу, только…
– Только испугались, – перебила она его.
– Он покачал головой, не соглашаясь с ней, но она сделала вид, что не заметила его жеста, и снова спросила:
– Так вы согласны?
Он задиристо кивнул головой и чётко произнёс:
– Согласен.
– Значит, вы смелый товарищ, – ответила она и присела к его столу. – Что потребляем? – спросила она, разглядывая пустые бутылки на его столе.
Он повернул одну из них этикеткой к ней и ответил:
– Вот, другого здесь не подают.
– Да-а… – сказала она, а он не понял: то ли она одобряет указанное питиё, то ли сокрушается о том, что другого здесь нет.
– Вы, я наблюдаю, уже давно здесь, – сказала она и поправила чёрную прядку волос на виске. – Вжились в данную местность.
– Вжился, – тихо согласился он и повертел головой, пытаясь обнаружить официанта.
– Не утруждайтесь, – сказала она и добавила: – Может, пойдём отсюда? Могу предложить более уютное место.
Он сделал вид, что раздумывает над её предложением, и, резко потерев ладонью шею, спросил:
– Уютное место?
Она улыбнулась и ответила:
– Уж, по крайней мере, лучше, чем в этой вонючке.
– Вонючке? – удивился он.
Она пристально посмотрела на него и ответила:
– Я понимаю, здесь ваши товарищи, но есть же и другие места. Вы разве не хотели бы разнообразия?
– Разнообразия? – снова удивился он. – Разнообразия в чём?
– Да во всём, – резко ответила она. – Здесь у вас разговоры-то только о борьбе, а где же любовь?
Он, не соглашаясь с ней, покачал головой и произнёс:
– Здесь любовь к угнетённым. А что может быть благороднее любви к угнетённым? Разве я не прав?
Она надула щёки и выпучила глаза.
– Это вас так долговязый настроил или вы сами?
– Сам, – уверенно ответил он.
Она на минутку погрустнела, опустила глаза, а затем как-то собралась и, улыбнувшись, заявила:
– Я беру вас на поруки. Вы от меня не отвертитесь. – Затем лукаво подмигнула и, прямо глядя ему в глаза, спросила: – Я вам нравлюсь? Отвечайте, не тяните, как некоторые!