Диагноз
Шрифт:
В центре помещения два бритоголовых раба-египтянина, давно потерявшие всякое представление о запахах, мяли в деревянных бочках кожи, провонявшие навозной жижей, в которой они плавали для восполнения кислоты, удаленной известью в дубильных чанах. Даже в тусклом свете над бочками виднелись густые коричневые испарения навоза. Тонкая маслянистая пленка коричневатым налетом покрывала пол, стены и потолок. Египтяне, узнав хозяина, уронили в бочки деревянные мялки и застыли на месте от удивления. В течение краткого мгновения рабы соображали, какое
Философ, не говоря ни слова, пододвинул к сидящему на полу Аниту стул, а сам сел на лавку напротив.
— Ты хотел сделать мне предложение, — напомнил Сократ. — Я готов тебя выслушать.
Теперь, когда рабы перестали мять шкуры, отвратительная вонь стала немного слабее. Анит перестал рыгать. Лицо кожевенника приобрело изжелта-бледный оттенок. Он сидел, прижав к носу большой кусок хлопковой материи, и старался взять себя в руки. Внезапно Аниту показалось, что кроме него и старика на свете больше никого нет. Шум за пределами мастерской стих. Поклонники и почитатели философа разошлись, работа в предместье прекратилась. Лишь в одном из домов раздавались нестройные звуки музыки — вечером кто-то начал учиться играть на лире.
Анит прислушался. Вскоре прекратилась и музыка. Однако он продолжал напряжено прислушиваться. Какой надоедливый звук. Может быть, это шумит у него в голове?
— Ты что-нибудь слышишь? — спросил он.
— Что?
— Я что-то слышу, — произнес Анит.
— А я ничего не слышу, — возразил философ, — кроме твоего голоса. Так что ты хочешь мне сказать?
Анит взглянул на Сократа и сощурился.
— Я прошу тебя выбрать изгнание, — слабым голосом проговорил он. — Я могу поговорить с Ксанфом и устроить побег. Мало того, я устрою так, что тебя примут в Халкиде или Эретрии.
В первый раз с момента прихода Сократа в мастерскую в глазах осужденного на смерть человека вспыхнул интерес, но интерес этот касался скорее самого Анита, нежели его предложения.
— Ты удивил меня, — заговорил философ, — Ты более чем кто-либо другой требовал для меня смерти. — Сократ помолчал и уставил на Анита свой проницательный взгляд. — Ты начинаешь чувствовать свою вину?
Анит промолчал.
— Я с самого начала отказался выбрать изгнание, — спокойно проговорил Сократ. — Отказываюсь я от него и теперь. Ничто не изменилось. У меня нет оснований думать, что в Халкиде со мной обойдутся лучше, чем в Афинах. Город должен ценить своего философа, а не гнать его. Жизнь моя кончена в любом случае.
Анит, оглянувшись, посмотрел на лестницу, желая убедиться в том, что его не услышат посторонние уши.
— Если ты выберешь изгнание, — сдавленно прошептал он, — то я позабочусь о том, чтобы твои жена и дети получали двадцать мин в год. — Он глубоко вздохнул. — Естественно, мое предложение должно остаться в тайне.
По лицу осужденного пробежала мимолетная усмешка.
— Так
Лицо кожевенника вспыхнуло от ненависти. Прежде чем заговорить, он помолчал, стараясь овладеть собой.
— Это хорошее предложение, — сказал он.
— Да, это хорошее предложение, — согласился Сократ, — и большая сумма денег. Но почему ты думаешь, что я сохраню в тайне источник этих средств и даже никому не расскажу о нашем разговоре?
Несколько мгновений Анит размышлял, облекая в слова свой ответ.
— Хотя я и не люблю тебя, Сократ, но считаю, что ты честный человек.
— Но станет ли честный человек продавать свои убеждения за двадцать мин в год?
Анит поднялся на ноги, подошел к открытому окну и вдохнул свежего воздуха.
— Совершенно очевидно, что ты не ценишь собственную жизнь, — заговорил он, — но что ты скажешь о благополучии своей семьи? Ведь я понимаю, что у тебя два малолетних сына.
— Я никогда не предполагал, Анит, что ты способен заботиться о семье, — сказал старый философ.
— Что ты имеешь в виду?
— Пусть все остается, как есть.
— Ты говоришь о моем сыне? — настаивал на своем Анит.
Сократ не ответил.
— Да как ты смеешь? — закричал Анит, не владея больше собой. — Ты отнял у меня сына! Ты раздавил его! Раздавил! Ты смутил его разум!
— Я помог ему разобраться в его собственных мыслях.
— Что говорил тебе Продик? Что? Не говорил ли он, что я покинул его во время правления Тридцати?
Анит с такой силой вцепился в грубо обтесанный подоконник, что камень глубоко врезался в его ладони. Капля бурой крови потекла вниз по бурой стене. Взбешенный Анит понимал, что поставил себя в глупое положение, выказав волнение, и постарался взять себя в руки, еще сильнее вцепившись в подоконник.
— Давай прекратим этот спор, — сказал Сократ. — Я не могу принять твое предложение. — Старый философ поднялся. — У тебя есть ко мне еще какое-нибудь дело? Если нет, то могу ли я вернуться в тюрьму, где меня ждут друзья?
Анит не стал смотреть на Сократа. Вместо этого он принялся разглядывать тонкие струйки дыма, поднимавшиеся из очагов в домах каменотесов. Там начали готовить ужин.
— В таком случае прощай, — продолжал старик. — Мне жаль, что я ничем не могу тебе помочь.
Сократ медленно спустился по лестнице на первый этаж и остановился у двери. Анит последовал за ним. Спустившись, он дал знак философу подождать и принялся приводить себя в порядок. Анит расправил одежду, сложил рукав так, чтобы скрыть следы рвоты, зачерпнул воды и ополоснул лицо, провел рукой по волосам, приглаживая их, а потом выпрямился во весь рост и открыл входную дверь.
На улице сгустились сумерки. Огни факелов освещали предместье. Оба сторожа, скрестив ноги, сидели в разбитой повозке и беседовали с Пиррием. Увидев, что открылась дверь, они встали и присоединились к скифским лучникам.