Диаборн
Шрифт:
Мы были третьей позицией в составе трех бронированных автомобилей, выезжающими вместе на миссию, с которой должны были вернуться задолго до восхода солнца. Никто не хотел пропустить празднование на следующий день. Не было бы ни праздничного стола, ни парада, ни даже холодильника с ледяным пивом, о котором я мечтал, но была бы пицца. Настоящая пицца. Или самое близкое к этому. Четвертое июля было поводом для волнения, независимо от того, на каком континенте вы были.
Тяжелое транспортное средство подскочило на бугре, толкнув меня в Матени, который этого даже не заметил.
— Как вы думаете, щенок будет приемлемой альтернативой? Мог бы он купить мне еще несколько месяцев? — Матени наконец нарушил молчание. Он думал о своей жене. Я не знал наверняка, но считал, что в такие моменты трудно было думать иначе.
Я не мог разглядеть его глаз сквозь пыльные очки, чтобы определить, серьезен ли он, но я знал, что это не так. Я был рядом с этим человеком почти три года и знал его лучше, чем он сам. Все это было позерством. Он возвращался домой через несколько недель, на этот раз навсегда. Спор о его будущем был способом его планирования.
— Нет, — ответил я. — Она хочет ребенка. Возьми ей щенка, и у вас будет щенок и ребенок. Никто этого не хочет, — я видел фотографии его жены. Он пихал их мне в лицо почти каждый день в течение первых шести месяцев пребывания в Афганистане.
— Может, если я просто появлюсь с ним, — проворчал он.
— Или, может быть, ты используешь свой член для чего-то большего, чем для теплых рук, — сказал Грант на всю машину. Он был самоуверенным ублюдком, которому всегда было что сказать. Но когда нам это было нужно, как сейчас, комический рельеф был оценен по достоинству.
— У него есть…
С оглушительным грохотом наш автомобиль взлетел в воздух. У меня было смутное ощущение перевернутости, а затем нас перевернуло еще несколько раз, прежде чем вокруг потемнело.
Мои глаза открылись, когда еще один снаряд попал в наш перевернутый MRAP (прим. бронемашина с усиленной противоминной защитой), и раздался следующий взрыв. Был ли я без сознания? Если так, то не больше нескольких минут. Понимание охватило меня, и я мгновенно сориентировался.
Мы были в огне и под огнем.
Что-то взорвалось на расстоянии. Основываясь на грохоте и тряске автомобиля, все должно было быть громче, чем было, но ничто не могло конкурировать со звоном в моих ушах. Мои глаза привыкли к темноте. Даже через мои очки, было слишком много дыма, чтобы разобрать больше, чем смутные очертания. Я протянул руки, чтобы найти Матени, осознавая, что рад, что они все еще при мне.
Ползая на коленях, я ударился обо что-то.
— Диаборн, это ты? — голос Матени звучал так, как будто он говорил через жестяную банку, но звук голоса моего лучшего друга ударил меня в грудь.
— Да, мужик. Ты можешь двигаться? — прокричал я, предполагая, что он тоже плохо слышит.
— Не думаю.
Еще одна вспышка света показала дыру в броне стены. Наверное, это была моя лучшая, если не
Я снова встал на колени и посмотрел на свою грудь, почти ожидая увидеть, что она разорвана. Я был весь в крови, но она была не моей. Все во мне болело, но ничего страшного, чтобы объяснить количество крови, которое я видел.
Неужели я потерял счет времени? Я не был уверен.
Ничто вокруг меня не выглядело так, как я ожидал, но то, что я предполагал, было огнем противника, заставило меня двигаться. Укрытия были в стороне от дороги. Мои ноги буквально пролетели по земле, и я не мог поверить, что мне не тяжело, учитывая нагрузку на спину. Куда делись все камни? Сухие пыльные листья хрустели у меня под ногами.
— Деррик? Деррик? — он не ответил, но я все равно ничего не мог услышать. — Держись там, мужик, — сказал я, надеясь, что сообщение получено.
Я остановился, как только деревья спрятали нас.
— Я возвращаюсь к остальным, — сказал я, стянув его с моей спины и положив на землю. Я похлопал его по лицу, но он не ответил. Его глаза смотрели на меня безучастно, и я знал, что уже слишком поздно. Я не понимал. Он говорил со мной всего секунду назад. Я был в этом уверен. Мои глаза пробежались по его телу и остановились там, где должна была находиться нижняя половина его тела.
Мой лучший друг умер. Я посмотрел на луну, и дождь ударил меня в лицо. Когда начался дождь? Когда мы загружались, не было дождя. Дождь лил, когда мы выползли из MRAP? Я не мог вспомнить, но в это время года всегда было около пятидесяти процентов вероятности, что пойдет дождь. С того дня я ненавидел Афганистан.
Молния снова прорезала небо, за ней последовал раскат грома. Когда я оглянулся на Деррика, он исчез — не половина, а все, и земля под ногами не была афганской. Облегчение переполнило меня, хотя его немедленно преследовали здоровые дозы изнурительной вины, а затем замешательство.
Я опустился на колени. Моя голая кожа казалась неестественно яркой на фоне кленовых листьев и сосновых иголок, покрывающих землю. Я посмотрел в небо, благодарный за дождь и облака, скрывающие луну и любой свет, который он мог бы пролить сквозь ветви деревьев.
Все это не имело смысла. Я закрыл лицо руками и задался вопросом, почему это происходит, когда прекратится, и как все это изменить.
Уиллоу
Не включая свет, я нашла стакан в шкафу и наполнила его водой. Вспышка молнии на мгновение осветила кухню. Это и рокочущий грохот грома снаружи заставили меня подойти к окну.
Я ожидала, что окна в квартире над гаражом в этот час будут темными. Только настоящий безумец не спал бы в 4:00 утра в пятницу, но открытые окна Куинна светились и мерцали, заставляя меня задаться вопросом, возможно, это просто включенный телевизор. Не раз он упоминал, что плохо спит.