Дезире
Шрифт:
Он отступил.
— Конечно… если генерал Бернадотт сказал…
Он опять начал ходить туда и обратно за моей спиной. «Я его рассердила», — подумала я с сожалением и развязала ленты своей шляпы.
— Могу ли узнать, мадам, причину вашего визита? — он дразнил меня.
— Я снимаю шляпу, — сказала я. Я услышала, как он остановился. Потом опять подошел очень близко ко мне. Его рука легла на мои волосы.
— Эжени, — сказал он. — Маленькая Эжени!..
Я быстро опустила голову, чтобы уклониться от его руки. Голос был тот, каким
— Я хотела просить вас о чем-то, — сказала я и услышала, что мой голос дрожит.
Он пересек комнату и оперся о камин напротив меня. Пламя озаряло яркими отсветами его блестящие сапоги.
— Конечно, — заметил он коротко.
— Как… конечно? — не могла удержаться я.
— Я не мог ожидать вашего визита без того, чтобы у вас не было ко мне просьбы, — сказал он колко. И, наклонившись, чтобы подбросить в камин еще полено: — А вообще, люди, которые приходят ко мне, имеют с собой прошение, которое мне подают. Ну хорошо… Чем могу быть полезен вам, мадам Жан-Батист Бернадотт?
Его покровительственный тон вывел меня из терпения. И все-таки, даже с коротко остриженными волосами и в хорошем мундире он так походил… так походил на того Бонапарта, который был в нашем саду в Марселе!..
— Не думаете же вы, что я могла приехать к вам среди ночи без достаточно серьезного повода? — спросила я свистящим шепотом.
Мой гнев, казалось, его забавлял. Он покачивался с носка на каблук и с каблука на носок.
— Я, честно говоря, не задумывался над этим, но надеялся, что вы откроете мне этот секрет. Ведь надеяться можно, мадам, не правда ли?
«Так не может продолжаться», — подумала я и решила перевести разговор на серьезный тон. Мои пальцы теребили розу на шляпе.
— Вы испортите свою шляпу, мадам, — заметил он. Я не поднимала глаз. Я проглотила слюну и вдруг почувствовала горячую слезу, скатившуюся по щеке. Я слизнула ее языком.
— Чем я могу помочь тебе, Эжени? — Он опять стал Наполеоном прежних времен, нежным и внимательным.
— Вы говорили, что многие приходят к вам, чтобы просить о чем-то. Имеете ли вы привычку исполнять их просьбы?
— Если я могу взять это под свою ответственность, — конечно!
— Ответственность перед кем? Вы… вы — человек, который может все, что захочет…
— Ответственность перед самим собой, Эжени. Ну хорошо, изложи мне твою просьбу.
— Я прошу о помиловании.
Молчание. Огонь потрескивает в камине…
— Ты говоришь о герцоге Энгиенском? Я кивнула.
Я ожидала ответа всеми фибрами моей души. Он заставлял меня ждать. Я обрывала один за другим шелковые лепестки розы с моей шляпы…
— Кто послал тебя ко мне, Эжени, с этой просьбой?
— Разве это не безразлично? Многие посылают вам эту просьбу. Почему и я не могу просить?
— Я хочу знать, кто тебя послал, — сказал он, дразня меня.
Я обрывала лепестки розы.
— Я спрашиваю, кто тебя послал? Бернадотт?
Я
— Мадам, я привык, что на мои вопросы отвечают. Я подняла глаза. Он наклонил голову, он приоткрыл рот, маленькие комочки пены сбились в углах губ.
— Вы не должны кричать на меня, — сказала я. — Вы меня не испугаете. — Я действительно не боялась его в этот момент.
— Вы любите разыгрывать из себя храбрую даму. Я помню сцену в гостиной м-м Тальен, — сказал он сквозь зубы.
— Я совсем не храбрая, — ответила я. — В действительности, я даже трусиха. Но когда игра очень большая, я умею брать себя в руки.
— А тогда, в гостиной м-м Тальен, игра была большая, не правда ли?
— Тогда это было все, что я имела, — ответила я просто, ожидая новой насмешки, которая должна была последовать.
Но он молчал. Я подняла голову и поискала его глазами.
— Но однажды я показала себя очень храброй. Это было давно, когда мой жених, вы знаете, я была невестой когда-то… гораздо раньше, чем познакомилась с генералом Бернадоттом. Так вот, давно, когда мой жених был арестован после казни Робеспьера. Мы боялись, что его расстреляют. Его братья предостерегали меня, думали, что и мне грозит опасность, но я все-таки пошла к коменданту города Марселя с пакетом, в котором были кальсоны и пирог…
— Да. Поэтому я хочу знать, кто послал тебя ко мне сегодня вечером.
— Какое это имеет значение?
— Я объясню тебе, Эжени. Люди, пославшие тебя ко мне, знают меня очень хорошо. Они нашли очень эффективный способ спасти жизнь этому Энгиенскому… Я говорю — способ, возможность! Мне интересно знать, знать, кто так рассчитывает повлиять на меня, чтобы использовать этот шанс, и вмешивается таким образом в мою политику. Ну?
Я ответила улыбкой. Как односторонне он видит все вещи! Как он все смешивает с политикой?
— Постарайтесь понять ситуацию так, как вижу ее я, мадам. Якобинцы уговаривают меня впустить эмигрантов и дать им место в обществе. В то же время они шумят, что я должен освободить Республику от Бурбонов. Наша Франция — это Франция, которую я спас… Франция, получившая Конституцию Наполеона… Разве это не бессмысленно?
Говоря это, он подошел к письменному столу и взял в руки лист с красной печатью. Он прочел несколько слов, которые были там написаны. Потом он бросил документ на стол и повернулся ко мне:
— Если этот Энгиенский будет расстрелян, я покажу всему свету, что я считаю Бурбонов сбродом, который должна презирать нация. Понимаете ли вы меня, мадам? Но если…
В несколько шагов он опять был передо мной и опять раскачивался с носка на каблук.
— Но если я сглажу мои отношения со всеми — и с недовольными, и со всеми этими редакторами, памфлетистами, этими горячими головами, которые считают меня тираном… Нет, я должен расправляться со всеми, кто мешает Республике и защищу Францию от всех врагов, внутренних и внешних.