Дезире
Шрифт:
Уже восемь часов, как у меня родился сын. У него темный мягкий пух на голове, но Мари утверждает, что первые волосики обязательно выпадут. У него темно-голубые глаза, но Мари говорит, что у всех новорожденных глаза голубые.
Я так слаба, что все кружится перед моими глазами, и все родные рассердились, когда узнали, что Мари уступила моей просьбе и принесла мне мой дневник. Акушерка думала даже, что я умру, но доктор уверен, что поможет мне справиться. Я потеряла много крови и лежу на кровати, изголовье которой опущено, чтобы прекратить кровотечение.
Из соседней комнаты до меня доносится голос Жана-Батиста. Дорогой мой Жан-Батист!..
Соо,
Теперь уже и эта великанша, я хочу сказать — моя акушерка, не думает, что я умру. Я лежу, обложенная многочисленными подушками, и Мари приносит мне все мои любимые кушанья, а утром и вечером военный министр нашей страны садится у моего изголовья и проводит со мной долгие совещания по поводу воспитания детей…
Жан-Батист вернулся совершенно неожиданно, два месяца тому назад. После Нового года я стала чувствовать себя лучше и вновь начала писать ему, но только коротенькие записки, без всякой нежности, потому что я очень скучала по нему, но продолжала сердиться на него.
В «Мониторе» я прочитала, что он занял с тремя сотнями солдат Филинсбург, который защищали полторы тысячи человек, потом он расположил свой Главный штаб в местечке, называемом Гемерсхейм. Оттуда он пошел на Мангейм, взял город штурмом и стал военным губернатором Гессена. Он управлял немцами этих провинций по принципам нашей Республики, запретил телесные наказания и упразднил гетто. Он получил восторженное письмо с благодарностью от Гейдельбергского университета и из Гессена. Я думаю, что там живут странные люди. Пока неприятель не занимает их города, они считают себя по совершенно непонятным причинам гораздо более храбрыми, чем все прочие люди. Но как только они побеждены, они, как правило, начинают плакаться и скрежетать зубами, большинство утверждает, что всегда втайне были на стороне победивших их врагов. Затем Жан-Батист получил приказ Барраса вернуться в Париж и передал генералу Массена командование своей армией.
Однажды после полудня я сидела за пианино, как часто делала в последнее время, и разучивала менуэт Моцарта. Дело у меня шло довольно хорошо, но было несколько трудных пассажей, где я постоянно запиналась. Сзади меня открылась дверь.
— Мари, это менуэт, которым я хочу сделать сюрприз нашему генералу. По-моему, я играю уже вполне подходяще.
— Ты играешь прекрасно, Дезире, и это, конечно, большой сюрприз для «вашего генерала», — сказал Жан-Батист, обнимая меня, и после двух поцелуев мне стало казаться, что мы никогда не разлучались.
Накрывая на стол, я ломала голову, как сообщить ему о том, что скоро у нас родится сын. Но ничто не может скрыться от орлиного взгляда моего героя, и Жан-Батист вдруг спросил меня:
— Ну-ка скажи, девчурка, почему ты мне не написала, что ждешь сына?
Он также ни одной минуты не думал, что у нас может быть дочь. Я грозно подбоченилась, нахмурила брови и сделала очень сердитый вид.
— Потому что я не хотела причинять неприятности моему наставнику! Ты был бы очень расстроен мыслью, что я из-за своего положения могу прекратить совершенствование моего воспитания…
Потом я подошла к нему.
— Но будь уверен, мой генерал, что твой сын, который пока еще у меня под сердцем, хорошо усвоил уроки м-сье Монтеля.
Жан-Батист запретил мне продолжать уроки. Он так беспокоился о моем здоровье, что был бы готов запретить мне вообще выезжать из дома.
Весь Париж только и говорил о внутреннем кризисе и боялся новых потрясений как со стороны роялистов, которые начали открыто высказываться и переписываться с
После полудня приехали Жозеф и Люсьен Бонапарты и оба пытались повлиять на моего Жана-Батиста бесконечными речами.
Они сказали, что Баррас сделал ему предложение, которое мой муж отверг с негодованием. Хотя у нас пять директоров, но только Баррас имеет право выносить решения. Вообще-то, все партии в нашей Республике недовольны правительством, потому что оно не отличается неподкупностью… Баррас хотел воспользоваться этим недовольством, чтобы избавиться от трех своих коллег. Он хотел руководить страной, разделив власть лишь с одним из директоров якобинцем Сийесом. Поскольку он боялся, что перемены в правительстве могут вызвать смуту, он пригласил Жана-Батиста присутствовать на заседании Военного совета. Жан-Батист отказался, сказал Баррасу, что тот должен уважать Конституцию и посоветоваться с депутатами, если он намерен предложить ее изменение.
Жозеф находит, что мой муж сошел с ума.
— Опираясь на штыки ваших войск, вы могли бы завтра стать диктатором во Франции, — кричал он.
— Конечно, — ответил Жан-Батист спокойно. — Этого как раз я и хотел избежать. Вы, кажется, забыли, м-сье Бонапарт, что я убежденный республиканец.
— Но, может, это было бы в интересах Республики, если бы в такое неспокойное время один из генералов стал бы во главе Республики или, скажем, поддержал Директорию, — задумчиво сказал Люсьен.
Жан-Батист покачал головой.
— Изменение Конституции — дело представителей народа. У нас две палаты: Совет пятисот, где вы состоите членом, Люсьен, и Совет старейшин, членом которого вы станете, когда будете постарше. Эти вопросы должны решать депутаты, а не армия или один из ее генералов. Но, боюсь, что мы утомили наших дам. Что это за странная штучка, которую ты шьешь, Дезире?
— Рубашечка для твоего сына, Жан-Батист.
Через шесть недель, 30 прериаля, Баррас принудил трех директоров подать в отставку. Сейчас они вдвоем с Сийесом представляют нашу Республику. Якобинцы, которые оказались на первом плане, требуют назначения новых министров. Вместо Талейрана, нашего посла в Женеве, министром иностранных дел стал некий м-сье Рейнхарт, а наиболее известный как юрист и гастроном м-сье Камбассор стал министром юстиции. Но так как мы вынуждены воевать на всех границах и не сможем долго защищать Республику, если состояние армии не будет улучшено, очень многое зависит от назначения нового военного министра.
Рано утром 15 мессидора прискакал курьер из Люксембургского дворца. Он привез приглашение Жану-Батисту немедленно явиться к двум директорам по совершенно неотложному делу. Жан-Батист уехал верхом, а я все утро сидела под каштаном, сердясь на саму себя.
Вчера вечером я съела целый фунт вишен, и они давали почувствовать себя в желудке. Мне становилось все хуже, Вдруг я почувствовала как будто удар ножом по животу. Боль продолжалась несколько секунд, но когда она прошла, я была в изнеможении. Господи, как мне было больно!