Дежавю
Шрифт:
Мы снова оказались в лучах жаркого австралийского солнца.
Бланк предварительного заказа на брак лежал аккуратно свернутым у меня в сумочке, и мы шли рядом по берегу океана. Тогда Марк спросил меня:
— С est tout? Это все?
— Да! — Я улыбнулась, взяла его за руку и крепко поцеловала в губы. — Все так просто!
— Но разве ты не хочешь пригласить свою семью?
Я повернулась к Марку. Впереди остановился туристический автобус, из которого вывалилась целая толпа японцев. Они перегородили нам дорогу, фотографируя
— Какую семью, Марк?
— Та m`ere, non?
— Мою маму? — Его вопрос показался мне полным абсурдом.
Мы поженились через месяц и один день в городской канцелярии. Это было счастливое гражданское бракосочетание, которое прошло без моей матери.
Но однажды, когда мы вместе лежали в постели, Марк провел ладонью по моему животу и снова спросил:
— Mais Энни, tub ne veux pas lui dire? Разве ты не хочешь сообщить своей матери о ребенке?
— Ты не понимаешь, — ответила я тогда, положив ладонь на его руку. — Это совсем не то, что твоя семья. Между моей матерью и мною нет таких же отношений.
После Марк не упоминал об этом, по крайней мере пока я была беременна. И поэтому я предположила, что он все понял.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Когда умер отец Марка, я была на седьмом месяце беременности. Я была большой и круглой, поэтому не могла поехать с Марком во Францию на похороны.
С первого телефонного звонка, когда Роза сказала, что Морис умирает, и несколько недель до смерти отца Марк пребывал в состоянии глубокой молчаливой апатии.
Его молчание пугало меня своим каменным и мрачным спокойствием. Марк выглядел угрюмым, чего, конечно, следовало ожидать. Но в его глазах было столько мрачной печали, что это, скорее, походило на злость. Никогда за все три года я не видела Марка таким. Я хотела обвить его руками и согреть, прижаться к нему, забрать всю его боль. Когда он смотрел на меня, я видела, какая невыносимая боль стоит в его глазах, в этих когда-то чистых и задорных голубых глазах, в которых отражалась моя душа, мое счастье. Теперь глаза Марка стали темно-серыми озерами горечи и печали.
— Я пошел спать, — говорил он, вставая из-за стола, и сразу уходил, даже не посмотрев на меня.
Когда я приходила в спальню, Марк лежал в темноте, уставившись в потолок. Его тело лежало поверх простыней, словно холодный и застывший труп. Счастливый молодой мужчина, который шел рядом со мной по берегу и радовался, когда я сказала, что беременна, а потом просил моей руки, перекрикивая шум прибоя, теперь был погребен под толстым слоем горя, через который я никак не могла пробиться к нему.
Вскоре я стала ненавидеть свое большое раздутое тело, наполненное эндорфинами, гормонами счастья. Я хотела отдать их Марку и сказать: «Вот, возьми, это поможет тебе заснуть. Это облегчит твою боль!»
Я хотела снять его боль поцелуями.
Но
Я спала, и мне снилось, что он положит руку на мой распухший живот, туда, куда клал ее в самом начале моей беременности, и его пальцы осторожно пройдутся по туго натянутой коже, ища Чарли, который уже смешно брыкался внутри. Но я просыпалась, разбуженная молчанием Марка, и понимала, что по-прежнему лежу в тени за его спиной.
Иногда, поздно ночью, звонила Роза, и тогда он закрывал за собой дверь в холле и тихо разговаривал с ней. Но даже через закрытую дверь я слышала гнев в его голосе и ощущала боль в его сердце. Еще долго после того, как Марк вешал трубку, я ощущала страх в его молчании. Он сидел в темноте в холле, а я с нетерпением ждала его, ворочаясь на кровати. Я хотела пойти к Марку, обнять его и сказать, что это ничего и я знаю, что он боится.
Да, его отец умирал. Но больше всего меня пугало то, что и часть Марка умирала вместе с ним. Его апатия ужасала меня. Почему он не хочет ехать к отцу? Ведь они так близки, так похожи. Похожи их лица, движения, они понимают друг друга без слов. Я боялась за Марка, боялась, что однажды, оглянувшись в прошлое, он пожалеет об этом, и станет винить себя. И эта вина ожесточит его, и эта боль и злоба останутся в его голосе, в его глазах. Я жила с этим, когда была маленькой; я помню глаза моей матери, я помню ее голос.
«Она не всегда была такой, Энни!»
— Марк, почему ты не поедешь к нему? — спросила я однажды ночью.
Но он не взглянул на меня.
— Ты боишься уезжать? Ты боишься, что ребенок родится, когда тебя не будет рядом?
— Ты думаешь, в этом все дело? — произнес он, и в его голосе я услышала неприкрытую злобу. Я не стала обращать внимания. Ведь он же скорбит, сказала я себе.
Ночью, когда снова раздался звонок от Розы, мы вместе лежали на постели в темноте. Собранная дорожная сумка Марка стояла в углу. Он готов был вылететь в Париж утренним рейсом. Тогда я попыталась сказать ему:
— Марк, я понимаю… то, что ты чувствуешь…
В ответ — ничего.
Он молчал до тех пор, пока я не начала засыпать. И вдруг услышала его голос:
— Ты ничего не понимаешь, Энни.
Его горе стало ядовитой змеей, которая жалила меня в самое сердце. Я кусала губы, задерживала дыхание, стараясь не плакать.
— Оставайся столько, сколько потребуется, — сказала я утром, когда мы сидели напротив друг друга в кафе аэропорта. — Оставайся и дольше, если захочешь. Не волнуйся о ребенке…