Дежа вю

Туманова Юлия

Как и должно было быть. Рано или поздно он должен был оставить их в покое, и Тина радовалась, что это наконец-то произошло.

Тогда они впервые крупно поссорились с матерью. Тина и не знала, что мама умеет так громко кричать, так яростно сверкать глазами.

— Он твой отец! Что бы он ни сделал, он всегда будет твоим отцом! И он не виноват, что не умел показать свою любовь к нам.

— Какую любовь, мама?! Ты с ума сошла!

— Нет, я знаю, что он любил нас!

— Ты придумала это в свое оправдание! Иначе ты должна была бы уйти от него, а сделать этого ты не могла! Как же —

разве можно развестись с пьяницей и ублюдком! Остаться одной с двумя детьми! Позор! Горе!

— Да! Позор! Да! Горе! Думаешь, нормально оставить вас сиротами при живом отце?!

— Такой отец мне не нужен, мама!

Такой отец. Нет, он не имел права даже называться так. Запои, побои, голод, почти нищета — его рук дело, и забыть об этом невозможно, и скрыть облегчение, когда его не стало, — значит, предать саму себя.

— Я его ненавижу! Я рада, что он умер, и благодари бога, мама, что я не собираюсь плясать на его могиле!

— Что ты говоришь! Что ты говоришь, Валентина!

Как-то она сдержалась и не рассказала матери о самом главном. В пьяном угаре он не раз приставал к ней и хватал злыми, цепкими пальцами за грудь, задирал подол и шипел презрительно, издеваясь над ее беспомощностью и твердо веруя в свою безнаказанность: «Ах ты, маленькая шлюшка, все вы бабы — шлюхи, все до единой!»

Возможно, насиловать собственную дочь он и не собирался. А вот самоутвердиться за ее счет был не прочь. Каждый раз, убегая от него в слезах, Тина знала, что вскоре все повторится, и некуда было деться от этого. Бежать из дома — чтобы хотя бы утопиться в Берди, она не могла. Ей слишком хотелось жить, и жить так, как она придумала.

— Я убью тебя, — сказала она однажды ему в лицо.

Он только расхохотался в ответ. Его дочь была слишком разумной, и он это знал, и не боялся, и всегда отступал, звериным нюхом почуяв предельную точку.

Она ждала. Действительно, уничтожив его, она не получила бы свободы, той, о которой мечтала, а только минутное облегчение. Тина отлично сознавала это и терпела, сопротивляясь осторожно, потому что боялась самой себя.

Много лет спустя мама рассказала ей то, что могло бы многое объяснить, если бы Тина хотела понять, если бы готова была эти объяснения внести в оправдательный приговор. История оказалась банальной до оскомины. Мать вышла замуж уже беременной, и отец всю жизнь сомневался, от него ли. Вот так просто. Вот так, в одно предложение уложилась судьба.

Но материнские откровения не произвели на Тину большого впечатления и вину отца нисколько не уменьшили. Как волокла она ненависть на своем горбу, так и продолжала волочь. Сама не понимая, что это значит.

Теперь она пришла на кладбище, чтобы избавиться от ноши или чтобы осознать до конца ее тяжесть. Прощать — непросто. Как и Морозова, она не вспоминала отца все эти годы, но забыть — это не значит простить.

Свернув с тропинки, Тина, поеживаясь, бродила вдоль оградок, читая надписи на надгробиях. Зима мешала ей, приходилось стряхивать снег озябшими в тонких перчатках руками, мечтать о горячем чае и сомневаться в собственной полноценности. Разве обязательно было переться сюда, разве непременно нужно припасть к могиле, увидеть наполовину стертое

неживое лицо в мраморной рамке?

Когда она совсем отчаялась, это лицо бросилось в глаза знакомым жестким подбородком и надменным взглядом из-под насупленных бровей.

Мельников Виктор Петрович — значилось ниже. Чужое имя родного человека.

— Я возьму твою фамилию, — сказала она матери, собираясь получать паспорт, — не хочу иметь с этим ублюдком ничего общего.

— Доченька! — шепотом возмутилась мать. Она всегда возмущалась шепотом.

После истории с сомнениями в отцовстве, Тина и отчество тоже сменила. Хотя мать снова закатывала глаза, тихо постанывала и уверяла, что никакого другого отца, кроме этого, у Тины не было!

— А мне плевать, он не верил, что я его дочь, так я и не буду его дочерью! — сказала она тогда.

— Здравствуй, папа, — сказала она сейчас, войдя за низенькую ограду.

Почему-то здесь было два холмика сразу, на втором стоял крест чуть пониже, полностью запорошенный снегом. Странно. Тина не помнила ни одного родственника, рядом с которым могли бы похоронить отца. Все бабушки-дедушки умерли еще в войну, и папа с мамой оба росли сиротами. По крайней мере, так они говорили.

Она пожала плечами, вопросительно глядя отцу в глаза — выцветшие и неживые.

— Ну и кто тут с тобой, а?

Конечно, он не ответил.

Любопытство потащило ее вперед, и, оказавшись возле неопознанного креста, Тина несколько минут соскабливала с дощечки снег. Сначала появились цифры. Дата рождения тире дата смерти. Она никак не могла сосредоточиться — откинув голову, тупо разглядывала цифры, будто это были иероглифы.

Четырнадцатое июля семьдесят второго года. Что-то в этом было очень знакомое. Чересчур знакомое, пожалуй. Она потерла глаза. Ну, конечно, вот идиотизм! Она же родилась в этот день. И тогда же, тридцать два года назад, родился кто-то еще, кто-то, чью могилу она сейчас разглядывает. Кто-то, давно живущий в другом измерении. Давно? Она перевела взгляд на следующую дату. Давно. С пятого мая девяносто первого.

Крест качнулся и раздвоился в глазах.

Внутри головы стало невыносимо больно, и Тина медленно поднялась с корточек, держась за виски.

Пятое мая. Девяносто первый год. Тот самый, когда…

Это неважно, это тут ни при чем!

Она с трудом пошевелила пальцами, совсем окоченевшими, и стала быстро отколупывать заиндевелые куски, скрывающие остаток надписи. Зачем и почему это нужно, она не знала. Прошел не один век, прежде чем Тина увидела имя человека, покоившегося рядом с ее отцом.

Человека звали Мельникова Валентина Викторовна.

Это была она сама.

И когда Тина поняла это, небо внезапно улеглось ей на плечи самой тяжелой тучей, и что-то невыносимо сдавило макушку.

Она села в снег.

Безумными глазами снова ткнулась в надпись. Ни буквы, ни цифры никуда не исчезли, все осталось на своих местах, и значит, она на самом деле сошла с ума. Оказывается, не было этих тринадцати лет. Оказывается, она не меняла отчества и не брала фамилию матери, а умерла пятого мая девяносто первого года. И лежит в могиле с крестом, на котором написано «Мельникова Валентина Викторовна».