Действующие лица и исполнители
Шрифт:
— И что же вы выбрали?
— «Ромео и Джульетту», — ответил Костя.
Иван Максимович привстал и навалился своим коренастым туловищем на край стола.
— Окончательное слово, конечно, за худсоветом. Но я согласен уже сейчас. И Николай Николаевич, я уверен, не будет против.
— Почему вы уверены? — спросила Зина.
— Потому что совсем недавно… буквально сегодня вечером, он сказал мне, что ставка на молодежь — это беспроигрышная ставка.
— Афоризмы, цитаты, формулы… — пробормотала
— Что? Что?… — не расслышал Иван Максимович.
— Да так… ничего серьезного.
— Шекспир в ТЮЗе?… — вслух размышлял директор. — Это будет новаторством.
— Что-о? Новаторство?! — Зина уставилась на директора. — Это традиция. В Ленинграде поставили «Гамлета». А «Двенадцатую ночь» показывают днем и вечером в разных ТЮЗах!
— Я знаю… Но на нашей сцене Шекспир еще не бывал.
— По-моему, театр, который ни разу не поставил Шекспира или Островского, — это не настоящий театр, — отрезала Зина.
Костя с укором взглянул на свою заместительницу.
— Только что говорила о формулах… — Он покачал головой. — Значит, так, Иван Максимович. Мы хотим, чтобы спектакль был молодежным.
— Шекспиру — от комсомола! — вставила Зина. Костя снова с укором взглянул на нее и продолжал:
— Значит, так… Актеры — молодые, художник — молодой, композитор — молодой.
— Хотелось бы, конечно, чтобы и постановщик тоже был молодой, — добавила Зина.
— Это было бы неэтично по отношению к главному режиссеру, — сказал Иван Максимович.
— Очень сомневаюсь, что Николай Николаевич способен поставить спектакль о любви.
— Ну почему же? Такой красивый мужчина!…
— Хотя пусть поставит! — неожиданно согласилась Зина. — А то все лекции да беседы! Пусть совершит на наших глазах прыжок от теории к практике.
— Это несправедливо, — возразил ей Костя Чичкун. — На его лекции ходят все. Многие даже ведут конспекты.
— Режиссер-наставник, — пробормотала Зина. — За год ни одной постановки!
Иван Максимович заволновался:
— Ты сказала, что в разговоре с главным режиссером у Кости будет одна позиция, а у тебя — другая. Это она и есть?…
Зина вскочила и заметалась по кабинету. От стены до стены она делала вдвое больше шагов, чем Николай Николаевич. Но преодолевала это расстояние вдвое быстрее.
— Я дружу с семьей Патова. С его женой, дочерью… Они прекрасные люди. Хотя разные… — В оценке людей Зина любила точность. — Ксения Павловна — это домашний ангел. Домашний только потому, что сидит дома: ее доброты могло бы хватить на весь наш ТЮЗ. Лера говорит все, что думает!
— У нас в театре такой характер уже есть, — вставил Иван Максимович.
— Нет, мы с ней непохожи. Она острее!
— Бедный Николай Николаевич… — громогласно вздохнул Костя. Его заступничество всегда казалось очень убедительным и весомым,
— Ну и что?! — крикнула Зина и уставилась немигающими глазами куда-то в пространство. Казалось, она мысленно изумлялась самой себе. — Они обе — прекрасные люди. И что же? Я из-за этого должна промолчать?
— Скажи конкретно, объясни… О чем ты не можешь молчать? — умоляющим голосом произнес Иван Максимович.
— Врач должен лечить людей, каменщик — строить дом, а режиссер — ставить спектакли. Разве это надо доказывать?
— Сядь, пожалуйста… Это все понимают. В этом все абсолютно убеждены!
— Но убеждения и взгляды не всегда совпадают с поступками. Вот вы, Иван Максимович, как директор, и Костя, как секретарь комитета, убеждены, что Патов должен был за год проявить себя… как режиссер. Но это ваше убеждение остается при вас. А при мне не останется. Я его выскажу на комитете!
— Сядь, пожалуйста, — повторил свою просьбу Иван Максимович, — и послушай меня… Верная мысль не существует абстрактно, сама по себе. Она тоже существует во времени и пространстве. Вот хирург, например, решает сделать операцию на сердце. Но практически приступает к ней только тогда, когда подготовит себя и больного. Родственники не могут торопить его: «Поскорее! Мы очень волнуемся!»
— Родственники могут и подождать. Если они уверены, что этот хирург умеет оперировать сердце. А если не уверены, они обратятся к другому хирургу.
— Ты не вполне объективна, — вступил в разговор Костя. — Николай Николаевич никогда не был режиссером детского театра. Он хочет понять его специфику. Он вживается в коллектив.
— Вот именно! — обрадовался Иван Максимович. — Он вживается. И довольно успешно. Происходит процесс… простите меня за громкое слово, взаимообогащения. Он дарит театру свои теоретические знания, а театр дарит ему свой практический опыт работы с детьми.
— Только нужен ли ему этот подарок? — сказала Зина.
— Ну, так нельзя! — Костя с мрачным видом покачал головой. — Где у тебя… основания?
— А вы заметили, какое слово он чаще всего произносит в качестве… ну, ругательства, что ли?
Иван Максимович и Костя стали вспоминать, но не вспомнили.
— Он ругается словом «детство»! Вы разве не слышали? Когда он особенно возмущен, то восклицает: «Это какое-то детство!»
Зина произнесла эту фразу так, что директор и секретарь комитета сразу вспомнили ее. И даже вздрогнули: им показалось, что они услышали голос Патова.
— Слово «детство» звучит как нечто глубоко отрицательное в устах… режиссера детского театра! — Зина изумленно пожала плечами. И наконец села.