Девятый Замок
Шрифт:
— Скажи мне, мастер, — ласково прошептала Аллиэ, — каково твоё самое сокровенное желание?
Он посмотрел ей в насмешливые мерцающие глаза… и потянулся за клевцом. Пылающие обломки мира падали сквозь него, оставляя лишь ненависть и пепел. Они всё знали о нём и Ласточке, они ведали самое глубокое стремление его сердца, и у них достанет яду — отравить родник любви.
Внезапно она с криком отскочила:
— Эй, да он жжётся!
Тидрек ничего не понял, но злорадно усмехнулся.
Дейрах махнул рукой на идол.
— Гельмир — великий умелец, верно?
— Лучший из живущих ныне, —
— Надо полагать, ты ему предан?
— Что за чушь ты несёшь! Я работаю у него, он мне платит…
— И поэтому он лучший?.. Отчего ты — именно у него?
— В одиночку уже давно никто не работает. А про Чёрную Чашу вы знаете…
— Зависть? — слабо улыбнулся Дейрах.
— Нет! — горячо, слишком горячо возразил Тидрек. — Не зависть! Честь! Легенда!
— Много огня и пара, — Аллиэ провела ногтем по лицу идола. — Гейзер страстей!
Дейрах молчал, скользя стекленеющим взглядом по хижине мастера, по его лицу, по его мыслям. Затем заговорил, тихо шелестя, как пыль на руинах храма:
— Легенда о мастере, что спас людей от жажды и безумия, о юноше, что выпил яду за свой народ… Нет, я не берусь судить, было ли всё так на самом деле. Но ты знаешь, Тидрек Хильдарсон, что Гельмир тех дней остался там, тогда, в холодном подвале Лунной Башни. Он остался в веках и сагах. Тот Златобородый, что отдает тебе распоряжения, совсем иной человек. Он зол и ущербен, как фальшивый гульден. Он пуст внутри, как этот идол, он давно уже пуст, и руки его не создали ничего за последние сто лет… а может, и больше. Он — дракон, что свернулся на золоте, он брызжет отравой и пламенем, и даже ты ненавидишь его за это…
— Хватит! — Тидрек схватил клевец и размахнулся. — Не твоё дело!
— Довольно, Дейрах, — резко бросила Аллиэ, — давай к делу.
Тот вздохнул и подставил голову под удар трости.
— Почуешь ложь в моих словах — бей.
Мастер пожал плечами, отложил клевец. Ему было стыдно за крик.
— Ни к чему. Говори с чем пришёл, не тяни козла за бороду.
— Я пришёл вернуть долг, по нраву тебе то иль нет. И тебе придется принять это, мастер-ювелир. Как я понимаю, тебе могут разрешить взять в жены одну милую птичку с далекого северного острова. Ведь ты мастер, а коли станешь ингмастером — прибудет весу в твоих словах…
— Что с того, — пробурчал Хильдарсон, — если родичи Тиримо не позволят ей? Им, смею уверить, глубоко безразлично, мастер я или ингмастер. Будь я даже ярлом, даже конунгом сольфов — для них я всегда буду мерзким бородатым карликом, отвратным червём из кишок Имира…
— Это не совсем так, — загадочно улыбнулся Дейрах. — Коль скоро ты добудешь славу чародея, белые альвы могут и поменять своё мнение. С волшебниками и удачливыми людьми они считаются…
Тидрек окаменел. Словно в его хребет вросла Мировая Гора.
— Продолжай, — прошептал он глухо.
— Ты сделаешь так, чтобы Гельмир не смог быть ингмастером — мы укажем, как. Мы же поможем тебе стать главой артели. Ты отдашь нам Свартискёлле: она — часть имущества мастерской, ибо стоит на алтаре Предков.
— Конечно же, — ласково добавила Аллиэ, — тебя возненавидят твои сородичи, и мастерской ты не долго будешь управлять. Но о тебе пойдет молва
Тидрек молчал. Ему слабо верилось, что эти двое могут просить за него перед родичами Тиримо. Уж коль скоро на них нешуточно ополчились друиды… С другой стороны, Тидрек мало знал о делах мудрецов.
— Как я должен устранить Гельмира? — тихо, покорно спросил он.
Маги с улыбкой переглянулись:
— Чёрный сейд.
Идол Гельмира Златобородого сурово и гневно смотрел на Тидрека лазуритами глаз.
Сейд — колдовство, проклятие, обряд. Тому, кто желает совершить сейд, мало знать руны и их сочетания, мало уметь их резать и окрашивать. Надо уметь вложить себя в обряд, свой огонь и лёд, оторвать кусок своего сердца. Не каждого на это хватит. Ибо сердца измельчали в сей век.
Мастер Тидрек долго не мог приступить. Он сидел перед Гельмиром и молча смотрел ему в глаза. Грозный каменный взор в сумерках обрёл отсвет торжественной печали. Затем солнце скрылось, и зеркала утратили багровый жар заката, и мир затопила тьма. Но и во тьме угрожающе блестели очи истукана.
Конечно, Тидрек ненавидел Гельмира. Ненавидел его за мелочность, за подлость, за обман. За разбитую мечту. За его мудрость и прозорливость, чистые и холодные, как высокогорный лёд. За его великое, чарующее мастерство, коего никому уж не достичь, и за то, что он отдал свой дар мраку времен, пыли и паутине. Он завидовал Гельмиру лютой, ядовитой завистью, что травит вернее мышьяка…
Но — была легенда, и был чёрный бриллиант на дне Свартискёлле, и спасенные соплеменники. И буря ненависти затихала, и не поднималась рука с ритуальным ножом.
Как знать, долго бы ещё сидел во тьме Хильдарсон, если б не два воспоминания, накрывшие его волнами.
"Любить кошмар — выше сил человека", — сказал он о Тиримо.
"Невелика потеря! Бездарью больше, бездарью меньше — кто заметит?" — бросил презрительно о гибели Оке Аспаксона.
Злыми, яростными стали глаза мастера. За себя обидно не было уже давно — но за близких он был готов убивать. И убивал. Мёртвый Кетиль Бьяркисон мог бы это подтвердить. Тидрек чувствовал, что слепнет от гнева и теряет волю, становясь орудием чужаков, и отрубленная голова финнгалка смеётся над ним. Но он был слишком слаб, чтобы простить Златобородому презрение.
И тогда он — мастер, слепой и раб — со скорбной улыбкой на бледном лице совершил чёрный сейд.
После чего провалился в сон-забвенье.
Гельмир Златобородый громко кричал той ночью. У его кровати стоял его двойник и смотрел ему в глаза. Образ из зеркала ночи упрекал ингмастера, обвинял его, хлестал его словами, словно плетью. На крики сбежались домочадцы, но никто не видел страшного двойника. Говорят, двойник-фюльге является перед смертью. Гельмир увидел его — а на утро превратился в жалкого слюнявого недоумка. Ночной кошмар забрал его разум и дар.