Девятый Замок
Шрифт:
— Кстати, — вновь заговорил Асклинг своим обычным голосом, — я на днях был в Боргосе, на торгах. Видел там одного старика. В чёрном камзоле и дурацком берете. Он продавал картины.
— Это, наверно, там, где продают всякое старьё, — хмыкнул Корд.
— Сам ты старьё, — передразнил Асклинг. — В большом красивом доме старого гранда — не помню, как его звали — тот большой любитель красивых вещей. Продавали за большие деньги. Большие даже для Боргоса.
— А больше ты там никого не видел?
— Нет. Но говорили, что над городом
— А я слышал, — добавил Дэор, — что на море, у берегов Бельтабейне, один корабль нагонял другой, и когда преследователи уже подцепили беглецов — появился большой зелёный дракон и разбил в щепки корабль охотников, а беглецы спаслись. Говорят, струги шли с Альстея.
— А я недавно побывал в Драконьей Главе, — подхватил Корд'аэн. — Ворота распахнуты настежь, внутри — не души, только ветер воет в пустых переходах.
— Даже Рига нет? — спросил Асклинг.
— Даже Рига.
— А сокровища? — ухмыльнулся Дэор.
Корд'аэн молча покачал головой. Потом сказал с улыбкой:
— Ты мне не поверишь, но я не нашёл сокровищницы. Ни сокровищницы, ни тронного зала.
— И никаких теней, тумана, видений? — спросил я.
— Нет, ничего, — вздохнул друид, и я подумал, а зачем он туда возвращался — один?..
— Замок пока что пустует, но пройдет время — может, год, а может век — и они вернутся. Или — не они. Но — так или иначе — драконы вернутся в Девятый Замок. Они всегда возвращаются. И я вновь поведу безумцев по Горам Безмолвия.
— Чародей! — покачал головой Асклинг. — Так нельзя. Что, кроме тебя некому?..
Дэор же рассмеялся, опустошив чашу:
— Не многому же ты научился в Залах Смерти!
— Ни к чему эта наука тому, кто желает простой жизни, — отвечал Асклинг.
Не суждена нам простая жизнь, ведь никого не отпускает Девятый Замок, хотел сказать я, но промолчал. Все и так слишком хорошо усвоили этот урок.
Кубок прошёл вкруговую и вернулся к нашему колдуну.
— А как твои дела, Снорри-хозяин? — спросил Асклинг.
— Не жалуюсь. Бездельничать не приходится. Летом снова путешествовал. Помнишь, Корд, книгу Унтаха кан Орвен? Я отвёз эту книгу его родичам, на Чёрный Перевал.
— Ты отвёз что?! — воскликнул друид, страшно глядя своими зелёными очами.
— Книгу. Меня там хорошо приняли. Но это потом. А сначала наставили копья, а я же ни слова их языка не знаю. Ну откуда бы мне знать?.. Достал эту книгу и протягиваю: "Унтах кан Орвен". Они переглянулись и отправили меня к старшим.
— Это правда, что ими правят женщины? — спросил Дэор.
— Не совсем. Просто все при своих занятиях.
— А правда, — спросил Асклинг, — что там в озёрах водятся чудища?
— Я не видел, и не думаю, что кто-то может жить в таком холоде. Озера ледяные. Я поклялся — до Замка — что пересеку весь Эльдинор только для того,
— И как удовольствие? — полюбопытствовал Дэор.
— Сомнительное, — буркнул я. — Но зато я не скажу, что свартальфы — плохие хозяева. Я виделся с матерью Унтаха, престарелой Орвен. Знаете, о чём она спросила? Одел ли он шарф! Шёлковый шарф, который она сама ему сшила! Они их повязывают на шею и правое плечо. А я забыл, одел ли он тогда этот проклятущий шарфик. Как он колдовал — помню. Как мы рубились — помню. Как он умер с волчьей улыбкой на устах, обагренных кровавой пеной — помню. Но Мунин, ворон Всеотца, оставил меня, когда она спросила о шарфе.
— А ей ты что сказал? — спросил Аск тихо.
— Я похож на дурня? Сказал — одел, конечно. Она улыбнулась, тепло, нежно, спокойно, и погладила меня по голове. Сыном назвала. Мне дорого стоило не разрыдаться в тот миг…
И тут наш чародей Корд'аэн О'Флиннах захохотал. Он хохотал, как полудурок, улыбка бешеного уродца исказила его лицо, и я понял, что ещё никогда не видел его таким. Безумным. Бессердечным. Захлёбывающимся чужим несчастьем, чужим горем, чужой скорбью. Я не хотел видеть его таким — падальщиком, стервятником, вороном-трупоедом, вонючей росомахой… упырём, икающим в наслаждении укуса.
Но — видел.
Отсмеявшись, он пригубил пива и молвил:
— Старые счёты, Снорри… Я… мы не очень любим древнюю Орвен. Я искал ту книгу. Я рыл трупы цвергов в её поисках. А она оказалась у тебя. У тебя! А там, под кожаным переплётом, — страницы, исписанные судьбами. Теперь там прибавилось страниц. Когда та книга будет дописана… Это будет прекрасная вещь, из тех, которые губят владельцев и меняют судьбу мира.
— И ты хотел сжечь её? — спросил Асклинг. — Или прочитать?
— Я хотел дописать эту книгу. Видно, не судьба.
Потом помолчал немного и добавил своим обычным голосом, мягким и тёплым:
— Снорри, я знаю, ты разделил с ним смерть. Но этот смех — единственное, за что я не стану просить у тебя прощения. Мы с ним — не просто враги. Над врагом я бы не смеялся… И то, что мы стали втроём и загадали Кромахи загадку, мало что меняет. Он достойный человек, великий воин, великий чародей, великий поэт, и прежде всего — верный сын своих родителей и своего народа. Он — самый большой упрёк этому миру. Что говорить — мы все упрёк девяти мирам…
Я горжусь нами. И ненавижу нас. И… я люблю вас, друзья. Всех вас.
Он поднялся с полным кубком в руке — закованный в суровость, облачённый в величие, а багряницей ему было мрачное торжество на самом краю смерти — и хребет мой сам вытянулся ратовищем копья, заставляя встать. Асклинг и Дэор также стояли, печальные и суровые, в ожидании священного круга чаши. Корд отпил молча и опусти взор, а кубок перешёл к Дэору.
Не надо быть мудрецом, чтобы понять, за кого мы пили. Чаша двигалась в торжественном безмолвии, и мне казалось: