Девятьсот семнадцатый

Алексеев Михаил Александрович

карандаша заявление.

— Вот и готово. Слушайте, товарищи, — крикнул он, и, когда шум стих, начал читать:

ЗАЯВЛЕНИЕ

В партийный комитет

Мы, как осознавшие коммунизм, то есть против буржуев и помещиков и прочих приспешников меньшевиков и

эсеров. Как мы желаем, чтобы земля принадлежала народу, и постоку поскоку, можно сказать, готовы грудью, как солдаты

емпиралисткого строю, поплатиться кровью и жизнями вдов и сирот. И как хотим мы слободной советской

власти и против

войны, за диктатуру новой жизни рабочих и крестьян, просим принять нас в партию и просим помоги, поскоку землю

отбираем у помещиков, что подписью и приложением печати удостоверяется.

— А печати-то и нет, — сокрушенно сказал одноглазый солдат.

— В волости поставят. Подписывайся ребята, и пошли.

Все присутствующие расписались на листке. Набралось десять подписей и один крестик за

неграмотного.

— Может, еще кто подпишет?

— Очень слободно. Это я обделаю, — сказал Пастухов. — Завтра буду в городе, может, с собой кого

привезу из главных.

— Так, значит, дорогие товарищи, расскажите крестьянам о нашем постановлении, — уже тоном приказа

заявил Хомутов. — А как стада придут с поля, так и в набат.

*

Когда солдаты начали расходиться, Хомутов поймал за рукав Пастухова, отвел его в сторону и сказал:

— Слушай, друг. Просьбу к тебе имею.

— Говори, все для тебя.

— Будешь в городе, зайди в больницу… Там жена. Без меня заболела.

— Чем больна-то?

— Дурной болестью.

— Тоже жертва, друг, — сочувствую.

— Вот и скажи ей, — прошептал Хомутов, — скажи, мол, Тимоха приехал. Скажи, знает все и прощает,

мол. Поправляется пусть.

— Не беспокойся. Лучшим манером обделаю. Давай пять.

Пастухов крепко пожал ему руку.

Когда все солдаты ушли и в комнате остались лишь одни Хомутовы, Павел подошел к брату и сказал ему,

весело потирая свои здоровенные ладони:

— Не печалься, братан. Дела поправятся. А и кашу ж мы заварили! Любо-дорого. Наконец, настало

времячко. Да-а-а. Отольются волкам овечьи слезки. А с помещиком Панским посчитаюсь я. Своими руками три

шкуры сдеру.

Еще не померк в сиреневых тучах закат, еще не зажглись огни в избах, как над селом уныло и протяжно

загудел звоном набат.

У церковной площади, где помещались волостное правление и сельская церковь, сразу же загустело

крестьянским людом.

У наскоро сколоченной из нетесаных досок шаткой трибуны, похожей на маленькую каланчу, сбившись в

кучу, стояла вся солдатская часть населения. Лица солдат выражали напряжение, точно они готовились к бою.

За полчаса до того как ударить в набат Хомутов

вместе с Пастуховым наведались к председателю

волостного комитета, старику Шибанову. Предложили ему встать на сторону солдат. Шибанов принялся

отговаривать их.

— Голубчики, что же это? Что вы делать думаете? Кому на пользу? Мы, как социалисты-революционеры,

не могим, потому, не на пользу. Бросьте. Пустая затея.

Но когда Пастухов вдруг резко заявил, что если Шибанов не хочет итти с ними, так, они и без него дело

сделают, то старик раскричался, засыпал матершинными словами.

— Только попробуйте — так вашу… Всех в тюрьму посажу. А хрестьянство за вами не пойдет —

большевистские шпионы проклятые!

Вот почему были пасмурны солдатские лица.

Гудящая, говорливая толпа все прибывала и прибывала. Скоро уже вся площадь у церкви из края в край

затопилась народом.

— Начнем, что ли? — спросил одноглазой солдат у Хомутова.

— Давайте начнем!

Но в это время по толпе прошло движение. На свободное от людей место к трибуне вышло десять

человек крестьян во главе со стариком Шибановым.

— Эсеры да кулаки с нами драться пришли, — шепнул Пастухов.

Степенный, в большой седой бороде, спадающей чуть не до пояса, старик Шибанов растолкал солдат и

смело взошел на трибуну.

— Надо бы не пустить… — шепнул кто-то из солдат. — Сейчас очки втирать начнет.

— Хитер, старый пес.

Шибанов с трибуны принялся делать руками знаки, призывая народ к молчанию, и когда шум стих,

Шибанов начал говорить.

— Господа крестьяне. Известно нам в волостном комитете, что смута в народе пошла. А сеют эту смуту

дезертиры, которые воевать за свободу не хочут и немцам продались.

— Врешь, старая собака, — крикнул Хомутов.

Но Шибанов, не обращая внимания на его выкрик, продолжал:

— Они, эти предатели-дезертиры, без нашего законного согласия ударили в колокола. Господа крестьяне,

а мы, как ваша власть, призываем разойтись по домам, и все.

Шибанов кончил говорить, но с трибуны не сходил.

Толпа молчала.

— Расходись, господа, — еще раз повторил Шибанов.

Ему в ответ из ближайших рядов послышалась звонкая речь:

— Чего расходиться-то. Разойтись всегда успеем. Ты вот скажи нам, зачем война.

— А затем, чтобы до победы. Чтобы слабоду отстоять, — поспешно ответил старик.

— Каку-таку слабоду?!!

— Брось, Емелька, язык чесать.

— Нет, говори, Емелька, — загудела толпа.

— Слова не даю — как власть — и больше никаких, — уже кричал с трибуны Шибанов.