Девятая благодарность
Шрифт:
Теплый ветерок притронулся к щекам Ивана Васильевича. Бричка выехала на пригорок.
Впереди, вдоль черной ленты вспаханной земли, двигался трактор. Грачиная стая следовала за ним по свежей борозде; птицы вспугивали друг друга, перелетая ближе к плугам.
Дальше — еще трактор. Он стоял возле узенькой черной ленточки — больше не осилил. Птиц вокруг него не было. Трактор торчал среди поля, как вывороченный из земли камень: приметно и ненужно.
Иван Васильевич оставил на дороге бричку и пошел напрямик к неподвижному трактору. Поле
— Эгей! — крикнул Иван Васильевич, крикнул будто бы и жаворонкам, подбадривая их, и трактористу, который наполовину влез в мотор.
Тракторист поспешно выпростал голову из-под капота, обернулся и, не слезая с гусеницы, спросил:
— Кого зовешь?
— Тебя, тебя, Кузьма Егорыч. Что встал вдруг?
Усы тракториста раздвинулись в усталой усмешке.
— Какой же это ремонт машины! Два раза чихнула-весь дух вон! Ты посмотри, посмотри-ка, Иван Васильевич, все проволочки соединены, гайки закручены, краской помазаны. Где больное место — не найдешь. Что ж я, обязан полный разбор нутра производить? Не инженер я, Иван Васильевич, осуществлять разбор мотора. У меня есть всего лишь один техминимум знаний.
Он спрыгнул наземь, сунул грязные кулаки в карманы и снова начал жаловаться:
— Утром по всем буграм гудение: пошли, значит, кругом поля бороздить. А мне, как псу у конуры: скули не скули — уйти некуда. Жди ремонтников…
Ждал он, видимо, давно. Земля на гусеницах обсохла и, если задеть ее, пылилась легким дымком.
Иван Васильевич положил на гусеницы перчатки, одну на другую, и, подпрыгнув, встал на них вздрагивающими коленями. Определил: трактор недавно отремонтирован. Какие же тут могут быть поломки?
— Помоги, Иван Васильевич, ты человек бывалый, должен во всем разбираться, — доверчиво уставился на него тракторист.
— Не понимаю я тут всех тонкостей, — окунулся в мотор Иван Васильевич. — Моя техника вон, четырехногая…
Тракторист привстал на цыпочки, пробуя заглянуть под руки Ивана Васильевича: что он делает? Попросил:
— Ты там царапиной пометь, в котором месте слабина. Чтобы мне потом сразу знать.
Иван Васильевич выдернул из-под колен одну перчатку, всунул в нее руку и, морщась, начал отвинчивать что-то. Кузьма Егорыч участливо глядел снизу на его лицо и вслед за ним тоже морщился.
— Ключ подать? — предложил он.
— Не нужно, — Иван Васильевич вынул из-под капота толстую шайбу и шумно продул ее. — Просто смазки многовато… Перекорми лошадь — тоже не поедет.
Тракторист растопырил кулаки в карманах брюк — получилось галифе. Он так и стоял, изумленный заключением случайного гостя. Затем смущенно потоптался и полез в кабину трактора.
Иван Васильевич спрыгнул на вспаханную полосу.
Трактор фыркнул, вскинул носом и задрожал, потом шевельнул, гусеницами, присел;
— Идет! — одобрил Иван Васильевич и зашагал сбоку, спотыкаясь о кукурузные пеньки.
На вывороченных комьях засверкали жемчужные нити инея. Тракторист торжествующе взглянул на милиционера и остановил трактор. Не заглушая мотора, выбрался на скользкую, заблестевшую гусеницу.
— Все исправно! Ну, спасибо. И как это ты?
— В колхозе, чай, живу всю жизнь… Ты уж при мне сделай круг, до дороги и обратно, я посмотрю. Плужками на какую глубину берешь?
— Не беспокойся, Иван Васильевич, норму не нарушаю. В тютельку.
— Ну и плохо, Кузьма Егорыч. Надо бы уголок немного больше против нормы ставить. Смотри, как надо…
И он зашагал к плугам. Кузьма Егорыч спрыгнул и поспешил следом за ним.
ДВЕРЬ БЫЛА ПРИОТКРЫТА. Парень пихнул ее ногой, чтобы она во всю ширь распахнулась перед ним, встал на пороге и, равнодушно познакомившись взглядом со всем, что имелось в комнате, в последнюю очередь уставился на Ивана Васильевича:
— Скучаем, папаша?
— Входи, погрустим вместе, — спокойно пригласил Иван Васильевич.
Парень длинно шагнул и, не вынимая рук из карманов, сел, вытянув прямые в пыльных сапогах ноги поперек комнаты. Вытащил в ладони из кармана паспорт и трудовую книжку, раздвоил их в руке и издали, словно битые карты, кинул на край стола так, чтобы Иван Васильевич потянулся за ними. А сам стал безразлично рассматривать, как шевелится носок его сапога.
— Я к тебе, папаша, — не поднимая глаз от сапога, наконец, заявил он. — Говорят, звал ты меня. Давай, занимайся мною. Другим уже надоело заниматься!
Носок сапога замер. Глаза парня переместились на Ивана Васильевича, — черные, глубокие, без блеска глаза, сдвинутые близко друг к другу, к переносице, как дула у двустволки. Ехидно, устало заговорил:
— Когда от человека хотят отделаться, притворяются заботливыми. Уча-астливыми! «Дорогой мой, — говорят, — заняты все подходящие местечки, хотите на неподходящее?»
Парень заулыбался, задвигал локтями вперед-назад, не вынимая рук из карманов, как будто затрепыхал ощипанными куцыми крыльями.
— Начинай, папаша, заманивай куда-нибудь на каменоломню или дороги мостить: «Дело, мол, вдохновенное, ответственное, только самым отважным оно доверено!». Нарисуй мне романтику, проводы с музыкой! Чтоб я воздух от нетерпенья глотнул: ах, направьте меня добровольцем, я оправдаю доверие… Меня, первоклассного сварщика и слесаря!
Парень подтянул одну ногу и выложил на колено пачку сигарет и коробку спичек.
— Невесело, папаша.
— Таковы твои шутки, Федор.
Тот закурил, начал кривить ртом, выталкивая дым то в одну, то в другую сторону. В упор сквозь дым посмотрел на морщинистое, опечаленно внимательное лицо Ивана Васильевича, спросил: