Девятая благодарность
Шрифт:
Света с трудом поддавалась на уговоры. Мария Тимофеевна и ее шустрые, нарядные помощницы рассказывали угрюмой девочке о разных дружных семьях. Мария Тимофеевна принесла альбом с семейными фотографиями и с гордостью немного шутливо поведала о своих дочках, о старшей, которая после десятилетки пошла работать в суд секретарем, и о младшей, только еще собирающейся в школу…
И вот, оторванная от школы, от сестренок, от матери, Света, наслушавшись этих долгих рассказов, вскоре потянулась к семье,
Мария Тимофеевна посоветовала учителям из школы и Никишиным, как лучше всего оберегать Свету, все еще вспыльчивую и неуравновешенную, от несправедливых упреков.
Первое время в семье царило согласие. Мария Тимофеевна несколько раз встречалась со Светой и говорила с ней, как равный с равным, внушая заодно с педагогами, что она уже взрослая, а к взрослым в семье куда больше требований, чем, скажем, к ее сестренкам. Значит, надо помогать маме по дому, не оглядываясь ни на Надю, ни на Танюшу.
Но, как видно, рано поверили Никишины в перерождение дочери. В середине декабря, после нелепого скандала о случайно разбитой тарелке, Света снова сбежала из дома.
Был вечер. Она вскоре замерзла и по пути на вокзал забежала погреться в школу. И тут только вспомнила, что у нее нет денег. А без денег куда уедешь? Из спортзала раздавались веселые крики, звуки пианино. Света прошмыгнула в раздевалку, торопливо обшарила карманы пальто и, стиснув в кулаке чьи-то деньги и часы, выбежала на улицу.
На билет не хватило денег. Уже ночью пришла она в Даниловский детприемник, где жила некоторое время после поездки в Киев. Когда ее, продрогшую, начали раздевать, она выложила на стол часы и смятые рубли, созналась:
— Украла…
За вторичную кражу Свету Никишину чуть было не направили в детскую воспитательную колонию.
Вмешалась Мария Тимофеевна, вмешалась, решительно и настойчиво доказывая:
— Этим мы ее только погубим. Верните ее в семью. Я ручаюсь за Свету!
Да, многолетний опыт работы в детской комнате милиции подсказывал Марии Тимофеевне, что надежнее и быстрее всего исправляет не новый коллектив, где она может, даже вопреки желанию, попасть под дурное влияние, а родная семья, люди, знающие ее, любящие и потому готовые на все, чтобы вывести девочку на верную дорогу.
В те минуты она была не столько работником милиции, сколько матерью. В каждом случае, когда Мария Тимофеевна сталкивается с подростком, совершившим что-то предосудительное, она спрашивает себя:
— Как бы поступила я, будь это мой ребенок?
Вот почему — на удивление всем — она, не жалея ни времени, ни сил, ни душевного покоя, взялась со своим активом защищать и отстаивать Свету Никишину, будто это была ее дочь, которой она обязана помочь, чего бы это ни стоило. У Марии Тимофеевны ведь не было специального
Решение направить Свету в колонию было отменено.
Мать Светы, во всем положившись на Марию Тимофеевну, безвольно твердила:
— Вам виднее. Только помогите, спасите ее…
В тот же день, когда Свету решили оставить в семье, в детскую комнату отделения пришел Николай Кузьмич, сдернул с глаз очки и, тяжело опустившись на стул, сообщил:
— Я решил уйти из семьи. Так лучше, да-да, так будет лучше.
Теперь Марии Тимофеевне пришлось уговаривать его, взрослого солидного человека, отца двух детей, которых он решил бросить, потому что растерялся, не зная, что делать с взбунтовавшейся падчерицей.
— И вы думаете, я одобрю ваш поступок?! — не сдержавшись, выкрикнула Мария Тимофеевна. — Вы думаете, я позволю вам уйти от своих детей, от своих обязанностей, разрушить семью?!. Стыдитесь!.
Николай Кузьмич вышел от нее взволнованный и ободренный, дав честное слово, что он не сделает опрометчивого шага. Ушел, благодарный этой маленькой усталой женщине, которая в суматохе своих дел принимает такое настойчивое, неутомимое участие в восстановлении его семьи, в спасении его родного Светлячка.
Мария Тимофеевна и весь ее актив снова взялись за перековку надломленного характера девочки. По их настоянию Свету некоторое время не брали из детприемника. Пусть поживет без ласки родителей, без школьных подружек, без игр с сестренками.
Но сами навещали ее, интересуясь различными пустяками, дожидаясь, когда девочка спросит о родителях. Договорились с дирекцией соседней школы, что Света пока будет учиться у них.
Наконец, Света не выдержала. И когда однажды Мария Тимофеевна пришла к ней, девочка, ожидавшая ее у дверей, бросилась к ней, умоляя:
— Домой я хочу, домой, к мамочке и… папе.
Долго, сидя в обнимку, беседовали они в тот вечер. Сквозь слезы смотрела Света на Марию Тимофеевну, раскаиваясь во всем, что сделала и что хотела сделать. Видимо, впервые почувствовала она горькую муку одиночества, того одиночества, которого раньше по глупости желала себе. А может быть, поняла, увидев заботу Марии Тимофеевны, что и чужие люди достойны самой большой признательности и благодарности, если они так добры, отзывчивы и бескорыстны в своей любви и привязанности. Ну что из того, что Николай Кузьмич — не родной отец? Он в первый раз взял ее на руки, когда ей был один год, и тогда же назвал дочерью, Светлячком.