Девять

Стасюк Анджей

– А куда им, по-твоему, ехать?

– Вот именно, – заметил Яцек, и тут они увидели ее.

Она шла в их сторону в зеленой армейской куртке с пакетом в руке. Подошла, остановилась перед Яцеком и показала пакет:

– Все только самое лучшее. Идемте к моей подруге.

Снова он наблюдал за быстрыми движениями кухонного ножа. Острие стучало по доске. Кружочки лука-порея рассыпались на тонкие колечки и смешивались с ломтиками моркови и брусочками сельдерея. Время от времени она отодвигала образовавшуюся горку вбок, ритм прерывался, и грудь под черной блузкой переставала

прыгать.

– А мяса какого-нибудь нет? – спросил Павел.

– Нет. У мамы есть в морозилке, но у нее все рассчитано.

Откуда-то сзади, из темной прихожей, доносилась музыка. Из ванной вышел Яцек. Подошел к девушке и погладил ее по волосам:

– Все то же самое?

– Да, – сказала она, – но в других пропорциях.

– Пропорции невозможно переоценить, – сказал Яцек и уставился в окно.

Музыка стала громче, стукнула дверь и в кухню заглянула девушка в мини и черных колготках. Большие золотые серьги блестели в синих волосах. На ногах туфли на шпильке, с леопардовым узором. Павел сказал: «Здравствуйте». Ответа не последовало, и он подумал, что не расслышал его. Яцек стоял спиной, выстукивая на подоконнике какой-то ритм.

– Все нашла?

– Да, – ответила Беата. – Кроме растительного масла.

– Сливочное есть.

– Понимаешь…

– Понимаю. Но нету. Вчера жарили картошку, и такая дрянь от нее осталась, что я вылила.

Она прошла очень близко, чуть ли не прижавшись к Павлу, и стала шарить в шкафчиках. Запах мускуса смешивался с запахом кофе, корицы и перца. Павел заметил мелкие веснушки у нее на плечах и подумал, что от природы она рыжая.

Девица захлопнула последнюю дверцу и сказала:

– Нету. Пусть сходят в магазин. А чего они вообще так стоят? – Она повернулась к Павлу. – Садись давай, не то ноги отвалятся. Или пошли в комнату, а они пусть тут командуют.

Силуэт девицы резко выделялся на фоне окна. Она легко поводила бедрами. Ее тело, двигавшееся в сложном ритме, казалось совершенным, словно трехмерное изображение в компьютере. В первую минуту он подумал, что она делает это специально для него, но потом понял, что девица постоянно подсоединена к музыке и двигается, пока та длится, – она просто вернулась к прерванной мелодии. Музыка закончилась, девица повернулась на каблуке и присела на подоконник. Он ожидал, что она заговорит, но началась новая композиция, и ее колено задвигалось в монотонном ритме. Блик скользил по гладкой синтетике, как солнечный зайчик. Она шире расставила ноги, словно парень, присевший на уличное ограждение в ожидании автобуса. Павел водил глазами по комнате и все время натыкался на темноту между ее ног.

– Что у тебя там? – Он кивнул на плеер.

– Не знаю. Вчера дали. Супер, да?

– Песни?

– Нет. Только музыка.

Сейчас она отбивала ритм туфлей. Мысок двигался сначала вертикально, потом горизонтально на неподвижной оси шпильки. Правое бедро отклонялось и впускало немного света.

– Этот ее дистрофан какой-то шизанутый, скажи?

Павел пожал плечами.

– Голошмяк какой-то. Этот костюм он небось после отца донашивает. Давно его знаешь?

– Да так.

– Он вообще-то моется?

– Откуда я знаю?

За ее спиной сияла безупречная и далекая, как в кино, лазурь. Над многоэтажкой, над черными зарослями антенн светило солнце.

Он забыл, на каком они этаже, но ощущал, как от потолка исходит тепло, пропитанное запахом мастики и толя, блестящего и смолистого. Шар солнца достиг зенита, и тени входили внутрь предметов. Павел подумал, что мог бы сползти с кожаного дивана и встать перед ней на колени. Она была великолепно равнодушна ко всему, кроме нее самой. Белье и одежда казались частью ее тела, точно слои краски, наложенные на манекен, они плавно переходили один в другой, а потом сливались с пропитанным музыкой воздухом. Ему пришло в голову, что если сунуть руку ей под платье, то не найдешь никакой щелки, там лишь гладкая оболочка и исходящее от нее слабое электрическое тепло. Ни пота, ни шероховатости, словно ее отлили целиком из одного материала.

Девица оторвалась от окна, оттолкнувшись задом от подоконника, пересекла комнату, встала перед ним – бедра оказались на уровне его лица – и начала колыхаться. В такт с ее движениями черное ритмично заслоняло голубое.

Ладонь Яцека лежала на плече у Беаты. В душной кухне стоял слегка тошнотворный запах варящихся в кастрюле овощей. По освещенной солнцем Киевской двигались «икарусы».

– Там мы познакомились, – сказала Беата.

Восточный вокзал даже в самом ярком свете дня казался грязным и запущенным.

– Я помню, – сказал он и крепче прижал ее к себе.

– Ты выглядел как старый дед.

– Я был старше тебя.

– Ты и сейчас старше, но это уже не так чувствуется.

Яцек нашел ее ухо и нежно сжал пальцами теплую мочку. Тогда, давно, она покупала что-то в киоске на вокзале и, отходя, уронила сто тысяч. Он тут же их поднял и смял в кулаке. Он помнил, как она обернулась, нервно роясь в карманах, и он встретился с ней глазами. Она стояла испуганная, беспомощная и маленькая. Рядом и между ними проходили люди. На ней была та же застиранная военная куртка, что и сейчас. Потом она позвала его к себе. Матери не было дома.

– Ты уже не носишь сережек.

– Нет, – сказала она, – уже давно.

– Дырка зарастет.

– Не зарастет. – Она подняла голову, улыбнулась и всем телом прильнула к его боку.

Белый тринадцатый тронулся с остановки. Через два вагона тянулась коричневая надпись «Mane Tekel Ares» с изображением пачки этого курева с краю. Все пассажиры вышли у вокзала. Теперь трамвай поедет пустой в сторону Шмулек, на кольце у Кавенчинской в него сядет женщина с ребенком на руках. Ей надо до конечной, в Коло, к матери. Женщина убежала от мужа. Но мать почти уже ничего не понимала, передвигалась почти на ощупь среди псевдохрусталя, фаянсовых тюленей, собак из цветного стекла, олеографий с Богородицей, стрелков в зеленых маленьких шляпах и, наливая слабый чай, все повторяла:

– Давидек, как же ты вырос. В школу уже ходишь? Бабушка даст тебе печеньица, – и вынимала старые жестяные коробки с затейливым орнаментом и полуобнаженными девами, но внутри было пусто или лежали пуговицы и лоскутки.

Пар осел на стекле, и белый трамвай пропал. Беата нарисовала что-то на запотевшем окне. Они всматривались в кусочки окружающего мира, который проступал под ее пальцами, как фрагменты головоломки. В дверях кухни появился мужчина, но они его не заметили, и он тут же исчез.