Девять дней

Фальк Хулина

Клянусь, к тому времени, как я доберусь до другой стороны льда, у меня на ягодице будет синяк.

— Колин, отпусти её. — Аарон встаёт у меня на пути, не давая мне сдвинуться с места. Аарон — единственный, кто протестует. Остальная команда либо следит за мной, либо просто игнорирует меня, катающегося по льду с симпатичной горячей девушкой, перекинутой через плечо.

— Не отпущу.

— Отпусти меня, Колин! — кричит Лили, снова ущипнув меня.

— Ладно, ты хочешь пройтись по льду в своих ботинках? — говорю я и начинаю опускать её, вытаскивая обратно

через плечо вперёд, прежде чем она в конце концов останавливает меня.

— Отнеси меня обратно, туда где нет льда.

— Так я и думал. — Я позволяю себе усмехнуться, затем направляюсь к ближайшему к раздевалке выходу.

Аарон всё ещё наблюдает за мной, я чувствую на себе его взгляд, он следит за каждым моим движением. Я не могу винить его. Если бы какой-то парень сделал это с моей сестрой, я бы забил его до смерти. Возможно, не до смерти, но близко к этому.

— Никаких девушек в раздевалке, Колин! — кричит мой отец мне вслед. Это всегда было запрещено, я это знаю. Раздевалка — это личное пространство команд. Все наши вещи там. В целом это наше место, а не для каких-то посетителей. Но, как бы то ни было, за правилом «никаких девушек» стоит ещё одна причина. Это простое и очевидное правило. Никаких девочек, потому что каждый хоккеист в этой школе — нечто особенное.

Но это правило также основывается на имени «Закери Блум».

Я схожу со льда, на мгновение переключая своё внимание на отца. Моя рука остаётся зафиксированной на запястье Лили. Если я сейчас отпущу её, она убежит. Я не буду так рисковать.

— Без дурных намерений, папа, — говорю я достаточно громко, чтобы он меня услышал. — Я обещаю!

ГЛАВА 11

«Я знаю, ты цветок средь поля сорняков» — Surrender by Billy Talent.

Лили

— Мне не пять лет, Колин, — приходится напоминать этому придурку. Он тащит меня в эту — совсем не противную — раздевалку. И что ещё хуже, он толкает меня в душевую кабину, запирая дверь, чтобы я не могла уйти.

По некоторым причинам Колин считает, что я убегу, если он позволит мне подождать снаружи.

Он, конечно, прав, но я не хочу еще больше раздувать его эго. Ему не стоит знать, что он уже довольно хорошо знает меня и читает, как книгу. И кроме того, меня пугает, что он может это понимать.

Колин раздевается и заходит в другую душевую кабину, которая находится прямо напротив того места, где он держит меня в плену. Слава Богу, что дверцы душевой кабины закрывают нужные места. Ну, я была бы не против увидеть немного больше, а не только торс. Я чувствую, что этот парень мускулистый, кто бы не хотел на это смотреть?

И, как я и предполагала, у Колина Картера есть татуировки на груди. Его татуировки не связаны. Они больше похожи на тонну крошечных, иногда чуть побольше, одиноко стоящих рисунков.

— Нет, — соглашается он, к моему удивлению. — Но, Лилибаг, я видел, как после поцелуя в твоих глазах

вспыхнуло смущение. Зная тебя, ты бы сбежала, если бы у тебя был шанс. Ни за что, черт возьми, я не позволю этому случиться.

Ему обязательно было напоминать мне о поцелуе? Достаточно того, что мне действительно понравилась эта глупая затея. Это даже не был хороший поцелуй. Ученик средней школы мог бы лучше справиться с этой задачей, если бы захотел.

Наши с Колином губы соприкоснулись на две секунды, может, на пять. Это не было каким-то глубоким дерьмом. И это было совершенно непроизвольно. Он хотел поцеловать меня в щеку, а не в губы. Если бы я не повернула голову, этого бы не произошло.

Но я также хотела, чтобы это продолжалось.

Теперь всё, что я чувствую, это смущение и сожаление.

— Я не собиралась сдаваться под залог, — я скрещиваю руки перед грудью. — Этот поцелуй абсолютно ничего не значил. Я была смущена, но только потому, что это было потрясающе. И на удивление плохо.

— Полностью согласен с этим, — говорит он. — Раньше в моей жизни были только лучшие поцелуи.

Будь я проклята, если это не пробуждает что-то внутри меня. Это не может быть ревностью, я точно знаю. Гнев, может быть? А может быть, это всё-таки ревность.

Откуда мне знать? Единственный раз, когда я испытывала ревность, она была связана с гневом. Так что, я полагаю, в конце концов, это могло быть и то, и другое.

— Но этот не самый худший, — через некоторое время добавляет Колин.

Он смотрит на меня через дверь перегородки. Его руки лежат на верхней части двери, а подбородок лежит на руках. Колин очаровательно улыбается мне и подмигивает, когда я наконец встречаюсь с ним взглядом.

— Какой поцелуй мог быть хуже?

— Средняя школа. Мой самый первый поцелуй.

— Боже мой, ты не родился засранцем с эго выше крыши? — спрашиваю я, удивленно поднимая брови, хотя большая часть моего «удивления» — фальшива.

Он улыбается мне.

— Не говори так.

— Твой самый первый поцелуй был плохим, — напоминаю я ему. — Это означает, что ты не всегда был хорош в своей игре.

— Это не моя игра, Лилибаг, — он пожимает плечами. — Поцелуи были обычным делом задолго до моего рождения.

Иногда я действительно ненавижу этого человека.

— И я, конечно, был великолепен. А она не была.

Вот он снова — мудак глубоко внутри него.

— Конечно, это всегда кто угодно, только не ты.

— Именно так.

Я прищуриваюсь, глядя на него, собираясь открыть рот, чтобы заговорить, когда слышу голоса. Голоса, которые становятся громче с каждой секундой.

— Я не хочу быть на этой сосисочной вечеринке, — говорю я Колину.

Ухмыляясь, Колин берет полотенце и оборачивает его вокруг талии, прежде чем выйти из душевой кабинки. Он подходит к моей и открывает её. По некоторым причинам эта арена, включая раздевалки, является самой красивой хоккейной ареной, которую я когда-либо видела. Эти душевые запираются. Я говорю о коде доступа, требующем блокировки.