Девять девяностых
Шрифт:
Визитка черная, и золотые буквы с тиснением — Евгений Петрович Муромский. После такой истории им было даже не до Парижа — Ада, как верный друг, убрала свою мечту на время с глаз долой. Олень хотела позвонить Женечке, но не решалась. Ада собрала силы для моральной поддержки и нашла в кармане две копейки одной монетой.
— А ты уверена, что нужно ему звонить?
— Откуда я знаю, — рассердилась Олень. — Но, мне кажется, я буду жалеть, если этого не сделаю.
И они позвонили — из автомата у Центрального гастронома. Олень хихикала и краснела, Ада «работала» с возмущенной очередью желавших позвонить. Ну о чем бы стали говорить по телефону эти люди из очереди? Ясно,
Оказалось, Женечка зовет их в гости, прямо сейчас! Придется прогулять и третью пару… У Женечки был офис в центре, недалеко от ресторана «Океан». Олень припудрилась, а потом долго махала руками, чтобы высохли темные пятна под мышками — но они и не думали.
— Ты просто руки не поднимай, — посоветовала Ада.
Встретил охранник, вел узкими коридорами — они петляли, как переулки. И все заставлены коробками, ящиками, тюками. Из одного тюка просыпалось белое — Ада решила, сахар. Шли на свет, как в туннеле — в далекую комнату, где уже поднимался из кресла, подобрав брюхо, ражий детина в пиджаке. Сам красный, волосы — желтые, и зубы торчат, как лопасти мельницы. Ада почувствовала страх в животе — сейчас он начнет расходиться оттуда по всему телу, как яд. На Олень вообще было страшно смотреть — тряслась, как мамин холодец, когда несешь его в формочках на балкон.
— Девчонки! — ликовал Женечка. — Не, я честно, очень рад. Сейчас по коньяку и «Баунти», да?
Целая гора синих «Баунти» лежала в эмалированном тазу, почему-то это особенно поразило Аду и запомнилось чуть ли не на всю жизнь. Женечка в самом деле был нешуточно богат.
«Интересно, он был в Париже?» — подумала Ада. И шепнула Олени на ухо: «Не бойся!»
Коньяк, как всегда, пах потом и клопами, Ада и Олень глотали его, как лекарство. С симпатией вспоминали Алешу с улицы Дружининской — было бы неплохо еще раз посмотреть его работы. Можно даже всю папку, от первого до последнего рисунка.
А Женечка тем временем рассказывал, каким одиноким чувствует себя рядовой солдат бизнеса в наше непростое время. Говорил, кстати, неплохо, хотя и вправду питал слабость к фигуре обобщения.
— Когда-нибудь о нашем времени будут писать книги! — пророчествовал Женечка.
— Вот я, например, пишу статьи, — вмешалась Олень.
— Считай, уже у меня работаешь. А ты, черненькая? Тоже пишешь?
— И пишу, и читаю.
Женечка захохотал, как выпь, о хохоте которой, впрочем, у Ады было чисто умозрительное представление. Возможно, это сравнение было навеяно словом «выпить» — Женечка им изрядно злоупотреблял и тем вечером, и по жизни. Когда он хохотал, то становился совсем уж неприлично багровым, изо рта летели веселые слюнные брызги, напоминавшие фонтан «Каменный цветок» в погожий летний денек.
— Значит, тоже будешь работать. Денег дам. И шоколадок — сколько съедите за день, все ваши.
Олень так резко повернулась, что хлестнула Аду волосами по лицу — как лошадь хвостом.
— А вы бывали в Париже? — осмелела Ада.
— Неоднократно, — ответил Женечка. И налил всем еще по рюмке.
Женщины и деньги
Есть города-мужчины — Киев, Лондон, Мадрид.
А есть женщины — Варшава, Рига, Вена.
Париж, разумеется, мужчина.
Как можно было назвать его женщиной? Это Ада хотела бы спросить у Андре
Олень заумных разговоров не жаловала. Ей в последние дни приходилось туго: с утра — учеба, потом — работа на Женечку, да и статьи никто не отменял. Контора Женечки торговала мукой, сахаром и стиральным порошком — всё белое и сыпучее, но законное. Вечером Олень сменяла Ада, журналистка садилась за соседний стол строчить свои заметки. И расшифровывать тексты.
— Кто у вас тут так орет? — ворчал Женечка.
Олень выключала диктофон, извинялась, но как только Женечка скрывался из виду, снова жала кнопку play.
Женечка оказался безобидным, если не смотреть на него — просто душка. Ада и Олень сидели на телефоне, отправляли факсы, общались с покупателями. Женечка пробовал приставать вначале к Олени, потом к Аде — но делал он это довольно вяло, как будто сам себя проверял на пригодность, не более того. К тому же у него была жена — она всегда ходила в мохеровых штанах сиреневого цвета и в такой же точно мохнатой куртке с капюшоном. Брови у нее были как у матрешки — нарисованные дуги.
Ни дать ни взять сиреневый медведь, эта жена вваливалась в контору «с проверочкой» каждый вечер — и так зыркала на девчонок, что они враз отучились улыбаться. Ада, впрочем, и прежде не умела. Она была, наверное, единственным человеком в мире, которого не красила улыбка. Когда Ада улыбалась, то становилась похожей на монголку — глаза исчезали с лица.
А сегодня им было и вовсе не до улыбок. Олень сочиняла эссе на тему «За что я люблю свой город».
— Я его ненавижу, — призналась Олень.
Ада придумала первую фразу: «Города любить проще, чем людей».
— Собак — еще проще, — ворчала Олень. Она была сегодня вредная, как в первый день цикла.
— Ну напиши, что любишь наш город за то, что у него богатая история. Что именно у нас убили царя.
— Да, за это я его особенно-особенно! Адка, хочешь помочь — не мешай!
Ада обиделась. Она ничем не провинилась перед Оленью. И вообще зря она так старается, даже ручку грызет. Всё равно ничего хорошего не напишет.
И Ада тоже — не напишет. Чем восхищаться в Екатеринбурге, за что его любить? Плотинка, десяток-другой исторических домов — снизу каменные, сверху деревянные. Рок-клуб. Дендрарий. Люди — злые, как в Эстонии (про злых эстонцев Ада слышала с детства от тетки, которая была первым браком в Тапе). А самое главное — это наш родной город. Мы обязаны его любить, как маму и папу. «Но ведь меня никто не спросил, где бы я хотела появиться на свет». И вот усталый служака, неизвестный ангельский чин, шлепнул отметку в карте судьбы — «Свердловск». Год — 1971. Ада надеялась, что хотя бы место смерти ей будет назначено другое. Что может быть скучнее, чем родиться и умереть в одном городе? Если так, всю жизнь будешь ходить мимо своей будущей могилы.
Между тем в Париже столько прекрасных кладбищ. Монпарнас. Пасси. Пер-Лашез. Монмартр. Олень (мы уже опять впереди, перескочили через двадцать лет) как-то была на Пер-Лашез со своим старшим сыном и восхищалась кладбищем — посмотри, зайка, как у них всё здесь красиво! Медью звенела в ее словах фальшивая нота, подхваченная в путеводителе, как вирусная инфекция.
— Я тебя здесь когда-нибудь похороню, — пообещал зайка. Олень расхохоталась. Начала присматривать себе местечко и дизайн надгробия. Они вышли с кладбища последними — когда сторожа били в колокол и кричали, что семетьер закрывается.