Девушка с пробегом
Шрифт:
Все выходит именно так, как я и ожидала. Когда мы притормаживаем у моего дома — Дэйв уже там, стоит, опираясь задницей об капот собственной тачки, перекрыв Максу дорогу к подъезду, и ехидно ухмыляется. Ну да, что тут — три квартала, и мы еще стояли на светофорах. Обогнать было слишком просто…
Смотрю на него и пытаюсь не плавиться мозгами. Красивый же, стервец, красивый настолько, что не вздохнешь и не выдохнешь лишний раз. И все-то ему к лицу, и рубашечка светлая, и галстучек пурпурный, распущенный, только
И я бы хотела прихватить этого поганца за эту его узкую удавку, чтобы утащить его в темный уголок, подальше от наглых взглядов всяких пробегающих мимо львиц.
Туда, где его можно было бы раздеть и вдоволь попялиться, вдоволь нащупаться, точно-точно убедиться, что мое божественное совершенство наконец при мне, но есть одно но…
Жирное такое НО!
Я не собиралась перед ним млеть и растекаться влажной лужицей!
После сорока дней пустоты и тишины? Не-е-етушки.
Я что, совсем дура, что ли? Я смертельно обижена вообще-то.
В конце концов, он бросил меня в тишине один раз, где гарантии, что не сделает это снова?
— Моя покойная прабабушка и та ездит быстрее, чем ты, Вознесенский, — тем временем широко улыбается Давид.
— Знаешь, Огудалов, когда-нибудь ты со своим лихачеством влепишься в столб, — откликается Максим максимально занудным тоном, — и вот тогда я заберу себе её, — эта наглая невоспитанная морда тыкает в меня пальцем, — и буду воспитывать твоих детей. И ты этому уже не помешаешь.
— Я тебя и с того света обломаю… — откликается Давид.
Мальчишки. Я аж прикрываю глаза, не желая видеть, насколько по мальчишески эти два идиота себя ведут.
— Мне ведь проваливать на все четыре стороны? — заинтересованным шепотом интересуется Максим. Понятливый мальчик.
— Созвонимся, — улыбаюсь я.
— Когда освободишь мою жилплощадь? — мелочно напоминает Макс.
Да-да, это он мне “спонсировал” мое убежище, дав бесплатно пожить в его пустующей квартире. Мы — ужасные заговорщики!
— Это все зависит от того, как себя будет вести Давид Леонидович, — вздыхаю я. — Наверное, в конце следующей недели. По крайней мере, у Паши там закончится эта его травля тараканов на квартире, и я его выгоню из моей.
— Окей, — Макс косится на ожидающего Давида, — Дэйв, веди себя хорошо. Как можно лучше. Чтобы Надя наконец осознала, с каким занудой связалась. И сделала правильный выбор!
— Макс! — рычим мы в два голоса, потому что этот болтун уже основательно заколебал.
— Все-все, молчу-молчу. И вообще злые вы, поехал я от вас…
Максим отъезжает. Мы наконец-то остаемся наедине. Условно, конечно, все-таки люди во дворе есть. Но это неважно.
Мы — наедине.
Между нами остается пара шагов. Те самые, которые обе стороны хотят преодолеть, но у каждой есть причины
Моя причина — это он. И куча имеющихся к нему претензий. И я не хочу сближаться с ним ни на шаг, пока он на них не ответит. Пусть меня и тянет к нему как к магниту.
Его причина — это я. Мое бесстрастное выражение на лице. Я умею отталкивать взглядом и сейчас делаю именно это.
— Вот скажи мне, Огудалов, — сухо интересуюсь, — ты вообще когда-нибудь слышишь то, что я тебе говорю? Я же сказала приезжать завтра.
Кто скажет, что я злая и слишком резкая — пусть вспомнит про сорок дней тишины. Он же сам из меня все соки выпустил.
Сорок два дня. Целую тысячу часов я едва дышала без него, спорила с самой собой, воевала с собственными тараканами. И зачем? Чтобы он приехал и решил, что я трахалась с его другом чуть ли не с его отлета. Боже, нет, я, конечно, рассчитывала, что он приревнует, но его занесло как-то уж очень далеко.
Дэйв улыбается, и эта улыбка просто джокер по выражаемым эмоциям. Ужасно обаятельная, слегка виноватая, смотрится просто восхитительно вкупе с этими его до сих пор глазами человека, который еще не до конца осознал, насколько глубоко влип, но старательно пытается.
— Ты же знаешь, богиня, что я ничего не понимаю с первого раза, — трагично вздыхает он.
А вот фиг тебе, радость моя, одной обаятельной улыбочкой ты тут не отделаешься.
— Ты с первого раза отлично фантазируешь, — я поджимаю губы, недовольная в основном тем, как тепло мне стало от этой его улыбки.
— Прости, что в тебе настолько усомнился, — тихо отвечает Давид, — я настолько боялся, что ты меня не дождешься, что мне пальчик показать можно было, и я уже бы все придумал. Простишь?
— Только за это? — не удерживаюсь я.
— Ну, нет, не все сразу, я за все остальное еще прощенья не просил, — Огудалов самокритично улыбается, — Ну что, моя богиня меня прогонит? Повторит свой приговор еще раз? Или… Может быть, мы поужинаем?
— А может, мне тебе красную ковровую дорожку к постели постелить? — с интересом спрашиваю я.
— Было бы неплохо, — тихо бормочет Давид.
— Какой ты мечтатель, милый, — я аж смеюсь. — Ты бросил меня больше чем на месяц. Ни слуху, ни духу, да тут еще и новости о твоей Монике… Скажи спасибо, что я сейчас не говорю тебе “Знаешь, у нас все было мило, но не напомнишь ли ты мне, как тебя зовут?”. Я ж могла бы. И вообще, это верх наглости, являться вот так, без букета в зубах, и рассчитывать что тебе все вынесут на блюдечке.
— Вообще-то ехал к тебе с цветами, — Дэйв шагает к задней дверце машины и вытягивает оттуда букет нежно-розовых ирисов, смотрит на него и недовольно морщится, — но пока я тут мотался туда-сюда, они основательно подвяли. Зато они годятся, чтобы дать ими мне по морде. Не жалко.