Девушка с хутора
Шрифт:
— Отвори,—тихо простонала мать.
В темноте Феня ничего не видела, и от этого ей стало еще страшней. Мать попросила воды. Феня с трудом нашла кружку и, подавая ее, беспрерывно шептала:
— Скажите, скажите, чего вы такая? Чего вы плачете? Что случилось?
Мать, всхлипывая, стала рассказывать, как ее втолкнули в конюшню и там долго и нещадно били шомполами.
— За что? За что?—прерывая рыдания, говорила она.—Ой, доченька, что же с нами теперь будет?
Феня прижалась к матери.
— Не плачьте. Не плачьте, мама. Да не плачьте же! Мама! Давайте уйдем с хутора...
— Куда ж, детка, мы уйдем? У нас, кроме хаты, ничего в свете
Всю ночь не спали, прислушивались к каждому шороху и лишь рано утром, когда сквозь ставни пробился бледный свет, они забылись немного. Первой проснулась мать. С трудом поднялась она с кровати. Когда же совсем рассвело, вышла во двор. Через улицу, за плетнем, увидела нюрину мать, поклонилась, сказала ласково:
— Бог помощь, Карповна.
Та оглянулась, смутилась. Ответила, запинаясь:
— Спасибо...
И быстро ушла в хату. Там, в темных сенях, долго стояла, прислушивалась и, испуганно крестясь, твердила:
— Прости меня, боже, прости меня, боже... Я ж не со зла.. Я же ради родного дитя...
XXVII
Приехав в станицу и снова поселившись у тетки, Нюра стала с волнением ждать следующего дня, когда она пойдет в школу. До самого вечера она просидела у окна, украдкой выглядывая на улицу в надежде увидеть кого-нибудь из подруг. Мимо прошла Зоя. Нюра бросилась было к дверям, чтобы выбежать за ворота, окликнуть ее, но раздумала и остановилась: «Начнет еще расспрашивать про то, про другое, про отца спросит... Не пойду...»
И опять вернулась к окну. Она уже и не рада была тому, что ей снова разрешили ходить в школу...
А тут еще тетка со своими наставлениями:
— Веди себя аккуратненько, учительнице не груби, она ж теперь за Костика замуж вышла, а Костик, сама знаешь, какой. С Дашкой дружбу не води. Отец ее, как и твой батька, подался до красных. Мать ее уже шомполов попробовала. Я тебя взяла снова к себе, ты мне должна быть век благодарна. Со школы придешь—платье перемени и садись за книжки. Что надо — мне по хозяйству пособишь. Не маленькая уже. В воскресенье в церковь пойди. А с хлопцами чтоб я тебя и не видела. Мишка Садило совсем скаженный стал. Батька его атаманом крутит, а он фуражку заломит и ходит по станице, собак дразнит, курит и выражается. Недавно Федьку Тарапаку камнем огрел. Федькин отец пошел до Ивана Макаровича жаловаться, а тот— куда там! Такого на него страху нагнал.
Нюра слушала теткины разглагольствования и чувствовала, как в душе накипала злоба. Против кого, был ее гнев, она и сама хорошо не знала, но понимала, что в жизни ее произошла перемена. Прошло время беззаботного детства, ребячьих дурачеств. «Все против меня,—думала она,—и мать, и тетка, и Марина, и Лелька, и Симка, и Райка. Все».
Она понимала, что отец не мог не уйти, что иначе и быть не могло, но порою жалела: почему же все так сложилось? Не уйди отец с красными, будь он все время с белыми, теперь никто не посмел бы взглянуть на нее косо.
Вспоминая о своем отце, она вспомнила и об отце Даши — Якове Алексеевиче и об отце Оли—Андрее Федоровиче. Ей всегда казалось, чтo они должны быть вместе и что вместе они и возвратятся когда-нибудь в станицу. «Что тогда мама скажет, если снова вернутся красные?» —мелькнуло у нее в голове. Ей хотелось, чтобы правда обязательно была на стороне отца. «А вдруг батю убьют?» —- с ужасом подумала она и от волнения даже поднялась со стула, отошла от окна. Чтобы отогнать тревожные мысли, принялась
— А за что дашкину мать шомполами били?
— Не одну же ее били,—равнодушно ответила тетка.—Ох, и голосили бабы! Кому по двадцать пять, кому по пятьдесят, а кому так всыпали, что фельдшер еле в чувство привел. Будут помнить. Да что,—заворчала она,—брешут про белых много, десятка два они выпороли, а остальных и не тронули.
— Тетя, а правда, что нескольких мужиков повесили?
— Ну и правда... Тебе про то знать не обязательно.
— Значит, и батю, если бы он не ушел...
— Ты мне вот что,—вспылила тетка,—ты мне про это не гавкай. Если бы да кабы... Поняла? Ложись уже спать, завтра в школу надо. Мать все глаза проплакала.
Нюра не знала, что делать. Было ей непривычно тяжело. Никогда еще она не чувствовала себя такой одинокой.
Кусая губы, вышла она из хаты. На дворе уже было совсем темно. Тяжелые осенние тучи заволокли небо. По знакомой дорожке она прошла к сараю. Налетевший ветерок принес запах сена. Было тихо. Рядом, из-за плетня, торчали темные стебли подсолнуха. Их нарядные шляпки давно уже были срезаны.
Остановилась, прислушалась. В сарае жевала корова. На насесте гуркали сонные куры. Где-то близко, в дашином дворе, тихо скрипнула дверь. Нюра насторожилась и невольно подошла к плетню. В темноте мелькнула чья-то фигура.
— Даша?
«Неужели Нюрка?»—обрадовалась та и, сделав несколько шагов навстречу, спросила с надеждой:—Ты?
— Я... Не шуми... Иди сюда.
Они быстро сошлись у плетня. В темноте жадно вглядывались друг в друга.
— А я опять в школу,—прошептала Нюра.—Да чего-то не хочется. А ты как живешь?
— Не знаю... Не знаю, что тебе сказать. Мама моя совсем больная. Страшно мне... Ой, я рада, что ты приехала!
Она схватила Нюру за руку.
— И твой батька, и мой батька ушли,—продолжала Даша,— тебе ничего, а мне совсем плохо. Говорят что вышлют нас со станицы, а может, и вовсе с Кубани. У мамы землю отняли, лошадей забрали да еще и били ее. А Мишка Садыло нам в окно кирпич бросил. Что у нас в станице делается, Нюра! Галчиху помнишь? Муж у нее печник. Третьего дня их хату спалили. Она, как увидела, что горит—испугалась, выскочила на улицу, а ее тут же и порубили. А Санька, ее девчонка, как лежала в зыбке, так и сгорела. У всех большевистских семей и скот, и птицу, и подушки, и чугунки, ну всё-всё забрали. И у иногородних, и у казаков. Всё чисто ограбили да в станичном правлении во дворе сложили. Как будем жить с мамой—не знаю, и на работу не берут. Берут, да бесплатно. Придет дневальный и силой гонит канавы рыть либо в церкви стекла мыть. День промают, а грошей не дают да еще издеваются... Я как узнала, что тебя со школы прогнали, ох, и жалела тебя! Чья теперь правда, Нюрочка, скажи мне? А Лелька твоя, как воскресенье, так и вырядится в новое платье...
— А я со школы, наверное, убегу.
Нюра рада бы еще поговорить с Дашей, но страшно, как бы их не застала тетка.
— Ты не сердись на меня,—уходя, сказала она и вдруг, вспомнив, спросила:—Не знаешь—Олька в станице или где?
— Не знаю...
Тихо разошлись по хатам. Нюра легла. Проснулась, когда тетка уже пришла с базара. «В школу надо»,—с тоской подумала Нюра и стала медленно одеваться.
XXVIII
Сегодня Леля примчалась в класс раньше всех,. Каждой входившей она говорила: