Девушка с девятью париками
Шрифт:
В зависимости от того, как долго я позволяю своему мозгу мечтать, я дополняю эту фантазию еще пятью утрами, днями и вечерами, когда мы наслаждаемся обществом друг друга в соблазнительной анонимности отеля. Я фантазирую о завтраках, походах в музей и длинных обедах. Но особенно о ночах, когда под простыней, кроме нас, больше ничего не существует.
– Мисс ван дер Стап.
Я поднимаю глаза и вижу доктора Красавчика. Стоя передо мной со скрещенными руками, он пристально смотрит на меня голубыми глазами. Я краснею и чувствую, как прямо по спине поднимается
– Что я могу для вас сделать?
Эх, знал бы он.
– Пора посмотреть на ваши легкие.
Я провожу полдня с доктором К., дуя и дыша в трубочки. Я представляю его жизнь за пределами больничных стен. Так же как и все – вероятно, в связи с этической стороной его профессии, – он должен львиную долю рабочего багажа таскать с собой домой. Может, по пути большинство его забот и переживаний испаряются, но, без сомнения, какие-то из них ложатся с ним в постель. Эта мысль волнует меня. Но о чем же он думает? Это просто симпатия? Тоскует ли он по мне втайне так же, как я тоскую по нему?
Пэм такая кокетка. Она повсюду выискивает, в кого бы влюбиться, особенно в больнице. Сначала меня впечатляла униформа сама по себе. Я думала, что не буду возражать против осмотра любыми белыми халатами. Сейчас я смотрю прямо сквозь эту оболочку.
Теперь я флиртую повсюду. Предпочтительно с женатыми, непростыми или, как выясняется, одетыми в белые халаты. И только в том случае, если им минимум тридцать пять. Мне неинтересны ровесники. Я готова сделать исключение для Юра, но, к сожалению, он никогда не воспринимал меня иначе, чем подругу.
Как же плохо, что Роб последовал моему примеру и тоже нашел себе пассию. Хотя это я была инициатором отношений с другими людьми – мы все не могли решить, стоит ли нам остаться друг с другом или порвать, – я ненавижу слышать о ней и предпочла бы не знать о ее существовании.
Она же, разумеется, постоянно всплывает в разговорах. Иногда потому, что я не могу сдержать любопытства, а иногда потому, что Роб полагает, что друзья должны делиться друг с другом такими вещами. Ну да, конечно.
Понедельник, 10 октября
Этим утром я дочитала книгу “Оскар и Розовая Дама” Эрика-Эммануэля Шмитта. Оскару десять лет, и у него лейкемия. Всю свою жизнь он провел в больнице, где каждый день засыпал и просыпался рядом с другими детьми. Как и у меня, у Оскара была любимая медсестра: Розовая Мама. Она была той, кто посоветовал Оскару задавать свои вопросы Богу. И Оскар начал писать Богу письма и нашел в нем друга, не осознавая, что со временем тот действительно ответит на все его вопросы.
У Оскара в больнице есть друзья. Лучшие – Эйнштейн и Попкорн. Он говорит, что Эйнштейна так зовут не потому, что он самый умный, а потому, что его голова в два раза больше, чем у всех остальных детей. Попкорн получил кличку из-за своего ожирения. Оскар говорит, что единственная одежда, которая хоть как-то на него
Розовая Мама проводит у постели Оскара много времени. Она развлекает его впечатляющими историями о своей боксерской карьере и говорит о болезни Оскара и смерти с той же легкостью, с какой рассказывает о жизни и взрослении. Она учит Оскара воспринимать неизбежную смерть как часть жизни и напоминает ему, что однажды и она тоже умрет, уже очень скоро. Доктора дают ему меньше двух недель. И это Розовая Мама рассказывает Оскару, как за отведенное ему время превратиться из десятилетнего мальчика в старика – в человека, который смиряется с мыслью о том, что больше уже не проснется. Может, Оскар умер таким молодым для того, чтобы могла жить его история. Ради его близких, ради друзей по отделению, ради меня, ради всех других Оскаров – маленьких людей, но больших героев.
Четверг, 20 октября
Я моргаю и чувствую, что мои ресницы цепляются за наволочку. С тех пор как я перешла на поддерживающую амбулаторную химию, мои волосы стали медленно, но верно отрастать. А также ресницы и брови. И, к сожалению, все остальное.
Назад к бритью, выщипыванию и воску. Я встаю и ищу тушь, прячущуюся где-то в недрах моей косметички. Теперь на моей голове легкий пушок, вернувший лицу осмысленность. Очень похоже на Натали Портман, особенно с выпирающими скулами и темными кругами под глазами. И все равно я прячу этот пух.
Я не хочу завтракать, но для пациентов, которые проходят через облучение, это нормально. Тело реагирует на лечение так экстремально: от истощения я превратилась в какое-то иглобрюхое, затем вернулась в нормальный вес, а сейчас снова кажусь анорексичкой. Это действительно утомляет. Я выгляжу и чувствую себя как выжатый лимон.
Несмотря на все наши дела и, несомненно, благодаря моей ревности, мы с Робом уезжаем на несколько дней. Люксембург – озера, горы, свежий воздух. Я сделала сотни фотографий – осенних листьев, Роба, арок, Роба, панорам, еще больше Роба. Утром я выхожу из отеля как Пэм, а вечером ложусь в постель как Ума. Портье в замешательстве и смотрит на Роба вопросительно: “Где ваша девушка? Вы бросили ее в городе?”
Роб с радостью включается в игру: “Да, она мне надоела”. Эта игривая угроза заставляет меня чувствовать каждый взгляд, каждую шутку, каждую слезу и каждое прикосновение более остро.
Мы едим сыр, пьем красное вино и гладим дружелюбных псов на улицах. Мы ходим танцевать. Мы взбираемся на гору и едим шоколад. Это романтично и красиво, но я все еще гадаю, не лучше ли нам остаться просто друзьями. Не знаю, рак это или просто мы такие, но Люксембург, кажется, говорит нам, что всего этого не должно было случиться.