Девушка и смерть
Шрифт:
Стены зала терялись во тьме, я даже не могу сказать наверняка, были ли они вообще. Гладкий, но не скользкий пол под ногами слабо фосфоресцировал, отражая сияние высокого, как небо, неровного потолка. Он весь топорщился щёткой грандиозных сталактитов разной длины, как в пещере, но эти сталактиты были мутновато-прозрачными, словно ледяными, и светились бело-голубым светом. Из пола тут и там вставали такие же ледяные колонны, тонкие и стройные, заметно сужающиеся в середине, и расширяющиеся вверху и внизу. Они тоже светились, но свет не мог наполнить этот колоссальный зал. В середине очерченного колоннами
Я не сразу осознала, что музыка изменилась, и теперь я отлично знала её — это было па де де из "Рождественской сказки". Торжественные аккорды невидимой арфы как нельзя более подходили этой величественной обстановке. А потом из-за колонн мне навстречу вышел человек. Он подошёл ко мне, встал в позу танцовщика и протянул руку. Не секунды не колеблясь, я оперлась на неё.
Мы танцевали молча, не обменявшись ни единым словом — я и мой таинственный партнёр, затянутый в чёрное, в маске, скрывающей всё лицо. Его руки в чёрных перчатках были жесткими, словно вырезанными из дерева, и уверенными, он не разу не ошибся и не заколебался, перехватывая меня в самых сложных поддержках, на которые рискнул бы далеко не каждый. Обтягивающий, но всё же не как балетное трико, костюм был сшит из кожи, но явно не стеснял его движений. Длинные тёмные волосы метались по плечам, его маска, единственное светлое пятно, с чёрными провалами глазниц и рта, всё время была обращена ко мне. Музыка несла нас на своих волнах, музыка и танец делали слова излишними. В его движениях было всё: любовь, нежность, преклонение — и в тоже время властность, непререкаемая и безжалостная. И я подчинялась ей, добровольно и охотно, зная, что нигде я не буду так надёжно защищена от всего, как в этих руках. Они были твёрдыми и надёжными, они никогда не уронят меня, не причинят мне вреда неловким движением… А вырваться из них всё равно невозможно, лучше и не пытаться.
По маске пробегали голубоватые тени, словно по лицу, меняющему выражение. Мы танцевали не так, как в спектакле на сцене нашего театра, но у меня ни разу не возникло сомнения, как надо выполнять тот или иное па, или как выходить из этих сложных поддержек. Мой партнёр вёл меня, полностью контролируя каждое наше движение. И когда наконец прозвучал последний аккорд, я повисла у него на руках, чувствуя себя полностью опустошённой, как физически, так и душевно.
— Анжела! Анжела, проснись!
Кто-то тряс меня за плечо. Я приоткрыла глаза, ничего не понимая.
— Ты откуда здесь взялась? — спросила стоявшая передо мной Стефания, одна из наших корифеек. За её спиной толпились ещё несколько человек.
Я приподнялась, поняв, что лежу на диване, стоявшем в углу гримёрной. Под головой у меня была диванная подушка, сверху меня укрывал лёгкий клетчатый плед.
— Ты как сюда попала? — повторила Стефания. — Ведь гримёрная была закрыта! Ты что, так здесь и ночевала?
— Выходит, что так, — я села, спустив ноги с дивана. На мне было только трико, пачка лежала на подлокотнике дивана у меня в ногах, пуанты — на полу, рядом с диваном.
—
Я была с ней полностью согласна — я таки действительно даю. Улечься спать в театре, прямо в гримёрной! Как я в неё попала, кстати? Мы с Энрике вчера открыли репетиционную, потом он ушёл, а я… А что было со мной? Мне приснился дивный сон… Или это был не сон?
Я потрясла головой и потёрла пальцами виски, пытаясь освежить память. То, что в ней хранилось, было слишком невероятно, чтобы быть правдой. Но не могла же я заснуть прямо на ходу! И когда это случилось — в классе, или позже? Приснился мне тот таинственный голос, или нет? Нет, неладное что-то со мной творится… Я фыркнула про себя. Какой глубокий и оригинальный вывод!
Девушки разошлись готовиться к утреннему занятию, продолжая поглядывать на меня. Я поднялась. Под пачкой обнаружилась висящая на ручке дивана сумка, с которой я приходила на занятия. Я села на своё место и начала готовиться, чувствуя себя достаточно неловко. Казалось, что на мне сосредоточено внимание всех присутствующих, а возможно, что и не казалось. Поэтому я выскочила в коридор одной из первых, не дожидаясь остальных.
В этот день у нас был прогон последнего акта "Замка снов". Стоя за кулисами после его окончания, я терпеливо дожидалась задержавшегося Энрике, который что-то обсуждал с сеньором Флоресом. Наконец они вместе направились к выходу.
— Энрике, можно вас на пару слов? — окликнула я.
— Да, конечно, — танцовщик остановился. — Что-то случилось?
— Да, в общем-то, ничего, но… Скажите, когда вы уходили вчера, вы не заметили ничего необычного?
— Нет.
— Вы сразу ушли, не задерживаясь?
— Сразу, — в глазах Энрике стояло удивление. — А нужно было задержаться?
Я заколебалась. Сказать, не сказать? Вряд ли он мне поверит, но может, он когда-нибудь слышал о чём-то подобном, хотя бы в театральных легендах.
— Энрике… — нерешительно начала я.
Трах!!
Мы оба вздрогнули от неожиданности и обернулись на грохот. В двух шагах позади Корбуччи лежали осколки гипсовой колонны, из тех, что используются в сценических декорациях.
— С колосников упало, — Энрике с опаской глянул вверх. — Давайте-ка уйдём отсюда.
Я согласно кивнула, и мы пошли. Я прикидывала, как бы заново начать оборвавшийся разговор, словно падение колонны лишило меня решимости, и теперь приходилось набираться её заново. Но рассказать Энрике о происходящих со мной странностях мне было не суждено. Нам навстречу уже спешил помощник режиссёра.
— Сеньор Корбуччи! — издалека крикнул он. — Там в вашей гримёрной дверь открыта и всё вверх дном перевёрнуто. Вам надо посмотреть, не пропало ли чего, не надо ли полицию звать!
— Ну, что за день сегодня такой! — с досадой сказал Энрике. — Не одно, так другое. Извините, Анжела.
Он ускорил шаг, обогнал меня и скрылся за поворотом. Помощник поспешил за ним, и я осталась одна.
— Анжела.
Я крутанулась на месте — вокруг никого.
— Анжела, в который раз говорю тебе — не рассказывай никому о том, что видишь и слышишь. Это касается только тебя, и больше никого.
— Вы где? — я обшарила взглядом стены и потолок темного коридора. — Вы кто?