Девочки
Шрифт:
— Ты мне скажи так, чтоб я могла убедиться, что ты говоришь правду, и я тебе поверю.
Франк повернулась к ней спиной и ушла спать, тогда она ничего не могла сказать, но теперь ее сердце горело, на ум приходили слова правды, негодования, которые должны были всех убедить.
Как она, чувствовавшая себя всегда такой сильной, верившая, что правда горами двигает, поддалась, отупела! Ее обвинили, все глядели на нее с презрением, завтра отец Адриан поведет ее вниз к Maman и там станет усовещевать, склонять к сознанию, Франк бросилась в подушку и зарыдала; худенькие плечи ее тряслись,
— Шкот! А Шкот! Вы спите? Шкот проснулась и села.
— Франк, это вы? Вы что, больны?
— Шкот, душка, поглядите на меня. Только вы проснитесь раньше, пожалуйста, дуся, проснитесь совсем-совсем, — Надя трясла ее за руку. — Проснулись? Я не виновата, слышите… я ведь не могу другими, сильными словами это сказать — не умею, но вы посмотрите мне в глаза, послушайте мой голос, вот руки мои, чувствуете? Да? Ну так поверьте, Шкот, ах, поверьте мне — я не виновата! Верите?
Шкот совсем проснулась и пристально глядела на девочку.
— Верю!
— Верите? Ах, Шкот, ах, дуся милая, как это хорошо!
И снова слезы — крупные, как горошины, — бежали и бежали по ее лицу.
— Франк, зачем же вы…
— Не спрашивайте, Шкот, сама не знаю, точно кто горло сжал, не могу говорить, да и только… Ведь нехорошо это, Шкот, нехорошо, надо же верить… я говорю: нет, не виновата, — не верят! Ну вот мне и стало так скучно-скучно, и точно я вся деревянная. Они не верят, а у меня сила ушла — не могу убедить… Вы понимаете, Шкот?
— Понимаю… ну, а теперь?..
— Теперь вот тихо, ночь; луна, образок у меня… нянино благословение… вот я проснулась, и в душе все по-другому… и больно, и сказать хочется вам, вот я и пришла.
— Вы спать не даете! Нашли время болтать, — заворчала проснувшаяся Шемякина, — чего вы, Франк, не спите?
— Шемякина, душечка, разбудите Бульдожку, дерните ее за одеяло.
— Шемякина, дрянь, чего вы с меня одеяло сдернули? — Бульдожка выхватила свое одеяло, свернулась под ним калачиком и собиралась спать дальше.
— Бульдожка, милая, послушай меня! — Франк присела к ней на кровать. — Бульдожка, проснись!
— Нет, нет, нет… спать хочу, это свинство — не давать спать!.. Я ничего не хочу знать. — И Бульдожка завернулась одеялом с головой…
Франк вздохнула и отошла к своей кровати. Крик Бульдожки разбудил Иванову, Евграфову, Рябову…
— Да в чем дело, кто тут кричит? — голоса стали раздаваться со всех концов — сон отлетел, некоторые девочки начали приподниматься и с любопытством оглядываться.
Франк вскочила и вышла
— Медамочки, послушайте меня. Прошу вас, всех, всех, кто не спит. — Я не виновата, слышите? — она скрестила руки на груди. — Я не делала этого, не писала. Вы знаете, я ведь не лгунья, я сказала все… я бегала к Салоповой, я посылала солдата за патокой и пеклеванным, я мяукала, чтобы испугать Миндер, но я не писала «Машка дура» и карандаша у меня с собой не было. Слово даю вам, мое самое хорошее слово, вот правда, правда — я не писала.
Надя стояла и открыто смотрела в глаза подруг. Небо яснело, на смену месяцу, скрывшемуся в облаках, показались первые бледные тени утра; проснувшиеся девочки, кто на кровати, кто сидя на своем шкапике, кто стоя босиком в проходе, — все смотрели на Франк.
— Франк не лжет, — раздался твердый голос Шкот.
— Не лжет! Не лжет! Верим! Верим! — послышались со всех сторон голоса.
— Франк, ты милая, — вдруг вставила Бульдожка, высунувшись из-под одеяла, — и я верю, только иди спать!
— Иду, иду, — закивала Франк и в первый раз со времени «истории» вздохнула широко всею грудью. — Спасибо, спасибо вам, теперь я пойду спать, — и девочка с тихим смехом бросилась на кровать.
Снова весь дортуар погрузился в тихий безмятежный детский сон.
На другой день, когда в класс вошел отец Адриан, Нот подошла к нему, рассказала всю «ужасную историю», закончив ее просьбой отправиться к Maman вместе с преступницей.
— Так как же это, Франк? Оно, того, будто и не подобает, ожесточенность и неискренность…
И батюшка, по привычке потирая свои красивые тонкие руки, добродушно уставился на виновную. Франк встала со скамейки и ясно, спокойно, глядя в самые глаза священника, проговорила:
— Батюшка, я вам не лгу, я не виновата!
И за нею весь класс громко, как один человек, повторил:
— Франк не виновата!
Несмотря на протест Нот, на ее уверения, что так приказала Maman, отец Адриан, когда шум несколько утих, сошел с кафедры, положил руку на голову Франк, приподнял к себе ее личико и прямо, глядя в глаза, еще раз спросил:
— Так не виновата?
— Не виновата, батюшка! — и девушка без малейшего смущения глядела ему в лицо.
— Ну, значит, уж я, того, отправлюсь один.
Что говорил отец Адриан, осталось для всех тайной, но происшествие кануло в вечность, Maman стала снова приветлива, Миндер молчала, а класс более чем когда-либо верил в честь своего Баярда.
Через неделю Салопова выздоровела и снова в глазах девочек потеряла всякий интерес.
XI
Великий пост. — Салопова в роли духовной путеводительницы. — Ужасный сон Бульдожки
Прошел Новый год с посещением родных и новогодними подарками, пришло Крещение, накануне которого Салопова в полночь ходила как привидение по классам, дортуарам, коридорам и всюду с молитвой ставила мелом кресты. Почернел снег в старом саду, повеяло весной, под окном громко зачирикали воробьи, настал Великий пост. Старший класс говел с особенным благоговением, почти все давали какой-нибудь обет и строго исполняли его. Ни ссор, ни шалостей не было.