Девочки
Шрифт:
Она чуть не плачет.
— Если вас что-то не устраивает, все можно уладить! Ну? Я слушаю вас.
Она ничего не слушает, потому что мы ничего не говорим. Мы таращимся на нее с глазами дохлых рыб, недоумевая, какая муха ее укусила. Жоржетта, уже не красная, а пунцовая, молчит, уткнувшись в свой ящик.
Наша мама сорвалась. У нее истерика.
— Все им на блюдечке подают, птичьего молока только не хватает! Живут как принцессы! Так нет же, вечно недовольны!
Прокричав это, она уходит из нашей комнаты, чуть не сорвав с петель дверь.
— И никакого
Ей даже на соседа плевать. Вон как топает каблуком по полу в коридоре.
— Милый! Пойдем прогуляемся!
Надо же, он опять ее слушается. Скрипит, открываясь, дверца шкафа, шуршит надеваемая второпях одежда, звякают подхваченные ключи. Она так кричала… Мы думали, все схлопочем.
Жоржетта поднимает голову. Ей стыдно. Она наконец выдвигает свой ящик, из-за которого мама вышла из себя и не дала мне дорисовать. В ящике лежит фотография — та самая, из книги Стендаля.
Жоржетта не крала пятьдесят франков, она украла фотографию. Когда мама вошла в комнату, чтобы вернуть мне мой ящик, Жоржетта смотрела на этого улыбающегося человека на фотографии. Из-за этого снимка мама и сорвалась.
Последовавшее за этим собрание проходит в самой что ни на есть спокойной обстановке. Жожо не сделала ничего плохого. Коринна признается, что и сама смотрела ее тайком. Чего уж скрывать, и я тоже.
— Я собиралась положить ее на место, честное слово.
Да, мы ей верим. Хуже то, что фотографию увидела мама.
Бедная, она из сил выбивается ради нас, а мы ей «сыплем соль на рану». «Соль на рану» — так сказала тетя, когда я спросила ее, почему мы никогда не видели этого человека. Рана у мамы большая, глубокая, а мы все сыплем и сыплем на нее соль. Мы храним фотографию человека, о котором в нашем доме не говорят. Человек, который держит всех в страхе на расстоянии, оказался в столе у Жоржетты.
Наша мама бьется как рыба об лед, чтобы наладить свою жизнь. Наша мама хочет поставить крест на прошлом. Она заслужила лучшей жизни. Ей досталось черного хлеба — она хочет белого. А мы взяли и сунули ей под нос черный, черствый, заплесневелый хлеб. Нет, только она поднялась на одну ступеньку, как следующая — крак! — обломилась. Нам нечем гордиться.
— Надо подружиться с Пьером.
— Это еще зачем?
— Затем, чтобы у нее был белый хлеб…
— Скажешь тоже — белый хлеб! Это он спер пятьдесят франков!
— Да, наверно, он. Я теперь вспомнила, мы платили за гвозди такой серенькой бумажкой, сложенной вдвое, как та, что лежала под будильником. Он их вернул, раз мама нашла. Это серый хлеб.
— Век бы его не видеть.
— Серый хлеб все-таки лучше, чем черный? Лучше, чем вообще никакого хлеба?
— Ты что, дура?
— Вот увидишь, я же буду и виновата…
— Кускус на франк семьдесят дешевле! Готовится за пять минут! Табули дешевле на франк восемьдесят! [14] Готовится
Я размахиваю рекламными бонусами на скидку.
Я нашла работу! У меня есть адрес! Улица Шан-де-л'Алуэт, улица Жаворонково Поле в Париже! Мне есть чем платить за квартиру! Я уже заполнила регистрационную карточку. Профессия матери: бухгалтер. Профессия отца: умер. У меня приняли задаток.
14
Кускус, табули — арабские блюда, популярные во Франции.
— Уж слишком красивый у тебя адрес!
В конце месяца я получу платежную квитанцию! Я теперь парижанка! Я работаю, живу, засыпаю и просыпаюсь в Париже!
Дама на собеседовании спросила меня:
— У вас есть машина?
— Да!
— Ездить сможете? Двенадцать километров?
— У меня «Пежо-205 Юниор», я на нем доеду на край света!
— Работы не боитесь?
— Нет.
— Отлично, у меня есть для вас место. Будете аниматором.
Что такое анимация, я знала.
— Работать будете по четвергам, пятницам и субботам, с восьми тридцати до девятнадцати тридцати.
— Согласна.
— Оплата пятьдесят сантимов сверх профсоюзного тарифа.
Bay! Вот это богатство! Я готова была ее расцеловать.
— Обед за наш счет.
Я всегда знала, что в Париже сбываются все мечты!
Мне выдали костюм. Я буду банкой кускуса в витрине супермаркета.
— Кускус на франк семьдесят дешевле! Готовится за пять минут!
Вид у меня слегка дурацкий, ну да ладно…
Зато утешу сестер, которые думают, что Париж — это очень далеко от Лиона. Мне не терпится сообщить им новость.
— Всего два часа на ТЖВ! [15] Совсем недалеко! — сказала я им, когда уезжала.
— Ты видела, сколько стоит билет?!
— Ну… Ну найду я работу! Уж билет купить смогу, не волнуйся.
И я сдержала обещание. Я нашла работу!
Я раздавала бонусы на скидку от торговой марки кускуса и табуле, в двенадцати километрах от Парижа, в предместье, населенном в основном семьями иммигрантов из Магриба. Меня распирало от гордости.
Я позвонила Коринне и Жоржетте.
15
Высокоскоростной поезд на французских железных дорогах.
— Арабки ни за что не станут покупать кускус в консервах! Они готовят его сами!
— Потому-то я там и работаю.
— И как, продаешь?
— Чтобы сделать мне приятное, две-три хозяйки покупают баночку… «На всякий случай, вдруг война, — так одна мне сказала. — Ладно уж, куплю твои консервы»…
— Бедняжка… Очень тяжело?
— Тебе платят процент?
— Нет! Нет! Я на окладе! Это постоянная работа, без дураков! С зарплатной ведомостью и все такое! — кричала я в телефонную трубку.