Девочки
Шрифт:
Он не имеет права заговаривать с теми, кто будет отныне делить с ним коридор, кухню, ванную и туалет.
Власти спустились с высокой трибуны. Ловко же удалось обстряпать дело. Наша мама села на свое новое место — на краешке стола. В обстановке повисшего молчания при дипломатическом кризисе наша мама как ни в чем не бывало взяла нож и вилку.
— Всем приятного аппетита!
Она одна из всех бодрилась. Мы сидели убитые. Смотрели на филе мерлузы, на рис с шафраном — на наших
Как мог этот человек не вскочить, не схватить в охапку свои носки, свои большущие брюки и носовые платки и не убежать со всех ног?
— Он же паразит! — надрывается командирша на следующем собрании. — Ему просто некуда деться! Ты сама видела у крестного! Тот над ним издевался и так, и этак, а он хоть бы что!
Действительно, в тот раз у крестного — это было что-то… Мама представила его как друга, но дядя сразу смекнул, в чем дело.
— Ей так спокойнее! Чтобы был мужчина в доме! Она думает, тот, с фотографии, сюда не сунется, если будет знать, что за дверью его поджидает мужик!
— А крестный? Баба, что ли?
— Он далеко живет.
— Анжела живет рядом.
— Как будто раньше это его останавливало.
— Есть еще дедушка, бабушка, вся родня!
— Вот именно: маме надоело только на помощь родни и надеяться. Она хочет справиться сама, покончить со всей этой историей. Она для того и привела его к твоему крестному, чтобы все знали!
— А мы-то ничего не поняли…
— Говори за себя! Мы с Жоржеттой сразу догадались.
Да уж, до меня доходит как до жирафа…
— Покажи фотографию, — прошу я.
Мне хочется еще раз взглянуть на того, кто управляет нашей жизнью на расстоянии. Того, кто много раз стучал в нашу дверь, но я его никогда не видела.
Это уже ритуал. Коринна открывает свой секретер. Достает из книги Стендаля заложенную между страницами фотографию.
Мужчина улыбается в объектив. В его светлых глазах мне чудится робость. Рука по-прежнему засунута в карман.
— Ты так на него похожа, — вырывается у Коринны.
Я не отвечаю: для меня это оскорбление.
— Прости. Я не то хотела сказать.
Я всматриваюсь в фотографию. Они все правы. Я из кожи вон лезу, чтобы быть похожей на крестного… а похожа-то я на этого, со снимка — как две капли воды.
— А «Он» был не паразит, раз ушел!
И что я такого сказала? На лице командирши написан жирный минус в мой кондуит.
— А что? Не так? Если «Он» ушел, значит, не хотел быть паразитом, правда?
А я не хочу быть похожей на последнюю спицу в колеснице.
Я даже объяснений не заслуживаю, такую вечно порю чушь.
— «Он» сам ушел?
Я захожу с другой стороны, чтобы вытянуть хоть мало-мальскую информацию.
— Нет, мне кажется, это твой крестный его запугал… или… не знаю… Но кто-то его запугал, точно.
— Откуда
— Не помню, слышала.
— Значит, «Он» все-таки лучше Пьера?
Все, с меня хватит! Что я сказала плохого?
— Ты что, спятила? «Он», говорят, на голову больной.
Стало быть, я похожа на больного на голову.
— Откуда ты знаешь?
— Слышала.
— А ты вообще его видела когда-нибудь?
— Да, я его хорошо помню.
— Сколько тебе было лет?
— Четыре с половиной.
— Везет тебе, а вот я его не помню.
Нет, все, на фиг! Лучше мне не говорить на эту тему, а то, стоит открыть рот, несу чушь. Если я такая дура… Лучше нарисую атлета с диском.
Пьер отлично понял суть вопроса и сразу усвоил правила. Усвоил и соблюдает. Он и Коринна никогда не пересекаются на территории, которую не могут поделить. Они уступают друг другу места общего пользования: один входит, другая выходит. Они не разговаривают, даже не смотрят друг на друга. Жоржетта солидарна с сестрой.
Если Пьер дома, когда Коринна возвращается из школы, она тут же убегает в свою половину комнаты и закрывается там. Носа не высунет до прихода мамы. В этом Жоржетта тоже с ней солидарна. Точно так же и Пьер, если застает дома Коринну или Жоржетту, спешит в конец коридора и закрывается в комнате. И тоже не высовывается до маминого прихода. Если мы о чем-то разговариваем, когда он входит, тут же умолкаем. Это правило, принятое на собрании. В общем, когда мамы нет, дом жив только наполовину.
Но если я дома одна — другое дело.
Для меня закон не писан, и на правила мне плевать, когда я одна дома. Я нарушаю границы где хочу и как хочу. Я иду на сговор с врагом, и не без выгоды для себя.
Мы с Пипи-Пьером взялись делать деревянный ящик для моих красок и карандашей, а то они валяются по всей комнате. Мы сняли мерки, чтобы ящик уместился под моим столом.
— Вот только меньше места останется для книг, — сказал он.
Мы поехали в магазин на его машине. Другие водители к нам не цеплялись. Каждый раз, когда навстречу попадалась зеленая немецкая малолитражка, мы щипали друг друга. Деньги на все дала мама. И я сама купила дощечки, которые выбрал для меня Пьер.
— Нет, эта слишком тонкая! Ты ее мигом расколешь в щепки, Егоза.
У нас остались деньги, и мы купили петли для крышки и даже замочек!
Потом я увидела красивые гвозди с золотыми шляпками. Денег уже не хватало. А враг оказался не таким уж и плохим: он купил мне их в долг. Мама ему вернет, сказал он. Еще он дал мне прозвище: Егоза. Ящик у меня будет классный. Я прыгала от радости в магазине. И все говорила: «Спасибо, спасибо».
В кухне Пьер держит ящик; мы уже собрали его и склеили древесным клеем.