Девочки
Шрифт:
Поэтому тебе лишь становится за него больно, но ты оставляешь все как есть.
А затем, когда они вас сфотографировали, когда вы расходитесь каждый своей дорогой, когда вы уже рассматриваете свод постройки, твоя жена замечает:
— Мне они показались милой парой. Ты так не считаешь?
В каком бы месте земного шара мы ни были, повсюду мы видим мертвых. Куда бы мы ни поехали, мы посещаем захоронения, кладбища и города мертвых, мы отправляемся на экскурсии в мавзолеи, пирамиды и на могильные холмы, мы взяли за правило посмотреть хотя бы еще один монумент, еще один кенотаф, еще один дольмен, еще одно
Ты в Нью-Орлеане, сидишь в «Кафе дю монд» за столиком под открытым небом. С колонн, окружающих террасу, облезает белая краска, будто где-нибудь в Испании. Длинные тени от этих колонн ложатся поперек маленьких металлических столиков, длинные, но постепенно укорачивающиеся. Ты пьешь цикорный кофе, ешь пончики, распыляющие вокруг облачка сахарной пудры. Тебя всегда удивляет, как много ты можешь их съесть, не почувствовав себя плохо при этом. И тебе всегда приходится уговаривать себя остановиться, иначе ты никогда этого не сделаешь.
Когда ты видишь ее, то поначалу не узнаешь. Ты вдруг чувствуешь запах желе из роз, черного чая. Ты оглядываешься вокруг, но, конечно же, в «Кафе дю монд» ничего такого не подают. Ты улыбаешься сам себе и удивляешься, почему здесь, сейчас, ты вроде бы чувствуешь запах тех вещей, которые не пробовал со времен своей поездки в Стамбул, с того времени, как ты последний раз видел Елену. И, вспоминая о ней, ты ее узнаешь. Это она стоит у светофора. Это она ждет зеленого света, чтобы пересечь улицу в Декейтере.
Да, она по-прежнему одета в том самом авиаторском стиле, который сама же так давно прославила. Да, на ней все те же винтажная мини-юбка и майка на бретельках, в которых ты так много раз ее фотографировал. Но все же ее трудно узнать.
Ты смотришь, как она переходит улицу, смотришь, как она заходит на террасу кафе, но ничего не говоришь. Тебе кажется, она видела тебя, но не узнала. Она садится недалеко от тебя, возможно даже за соседний столик. Ты по-прежнему ничего не говоришь. А что сказать? Когда приносят ее кофе и пончики, она снимает солнцезащитные очки. Любой, кто удосужился бы на нее взглянуть, заметил бы, что она плакала.
Когда ты смотришь, как она потягивает свой кофе, стамбульские воспоминания всплывают еще ярче — кофейня напротив храма Святой Софии, заполненная плотным фиалковым дымом от яблочного табака, и перестук игроков в нарды, мужчины, пристально разглядывающие тебя, ее — единственную здесь женщину, вопли муэдзина из мечети. А еще ваши встречи в течение тех двух лет, что оба вы провели в Европе. В Париже, где через открытую балконную дверь, пока вы трахались, в доме напротив ты видел другую женщину, гладящую белье. В Эгейском море, на палубе яхты Сергея, когда, после того как все остальные отправились спать, тебе пришлось закрывать ей рот ладонью, прежде чем стоны заглушили удары волн о борт. И, конечно же, самая первая встреча, встреча, когда ты еще только добивался ее.
Вы были под Барселоной. Ты фотографировал ее на пляже из черного песка и мерцающей слюды, пляже, который нисколько не был похож на звездное небо. В последний день съемок на ней — впрочем, как всегда — были темные очки. Это было ее приметой, приметой, по которой ее узнавали. Очки стали популярны именно тем летом. Каждый должен был сфотографироваться в них, но никто не делал этого так правдоподобно, как она.
— Погоди минутку. Можно? — и протянул обе руки, чтобы снять с нее очки.
И сфотографировал ее в лучах заходящего солнца, сфотографировал и, опустив камеру, произнес:
— Мне стыдно. На самом деле стыдно.
После ужина, в кресле рядом с твоей кроватью, она трахалась с тобой первый раз.
Сделав первый глоток, она морщит лицо. Кофе чересчур горький, она добавляет сахар, просит принести молоко. Ты помнишь, как она впервые позвонила тебе в Саппоро. Связь постоянно прерывалась, тогда еще телефонные линии не были столь хороши, как сейчас. У нее было утро, у тебя — ночь. Она звонила из Нью-Йорка. Она рассказывала тебе, что Дэймон оставил ей за время ее отсутствия сообщение. Рассказывала, что он предложил пойти с ним на вручение «Оскара», быть его спутницей на этот вечер.
— «Оскар», Алекс! Надеюсь, ты не против? — спросила она. — Я не хочу спать ни с ним, ни с кем бы то ни было еще.
Но ты знал, что ему о тебе она не рассказывала.
— Будь осторожна, — сказал ты.
— Буду.
Но она решила, что ты говоришь о наркотиках, о красных спортивных автомобилях, об изнасиловании.
А затем:
— Алло?.. Алло?.. Что-то странное случилось на линии — я ничего не слышу… ты здесь? Алекс, если ты меня слышишь, я позвоню тебе из Лос-Анджелеса, хорошо? Я позвоню тебе из Лос-Анджелеса, — прокричала она и повесила трубку.
Она осторожно откусывает край пончика, но для тебя сейчас она звонит из Лос-Анджелеса. Она звонила, чтобы рассказать тебе о нарядах. Многие дизайнеры прислали ей одежду из своих коллекций. Она сможет оставить ее себе, если наденет на вручение премии или даже на одну из многочисленных вечеринок по этому поводу. Она звонила тебе, только чтобы рассказать, что провела последние три дня, примеряя платья-на-один-день в своем номере в отеле, номере, оплаченном Дэймоном.
— Не беспокойся — это все лишь очередная игра в потаскушку. Всего-навсего.
Так они с подружками, еще учась в школе, называли некое подобие игры, смысл которой состоял в том, что они наряжались и просили взрослых мужчин купить им пиво и сигареты. Она рассказала тебе об этом в прошлом октябре, в Берлине, когда вы бродили под Берлинской стеной. Буквально минуту назад вы сошлись в том, что вам жаль тех, кто по другую сторону.
— Живи мечом… [3] — заметил ты.
Тогда ты еще говорил подобные вещи, еще пытался быть остроумным. На снегу, около мавзолея преднамеренно убитого сёгуна, ты фотографировал покров зимы. Она смеялась, утверждая, что временами ты бываешь таким загадочным.
3
Строчка из текста песни группы «Слэйер».