ДЕВОЧКА В БУРНОМ МОРЕ
Шрифт:
— Значит, я должна была стоять и смотреть, как он истекает кровью, мучается и умирает?
— Не знаю, не знаю!.. — в отчаянии воскликнула Антошка. — Наверно, ты сделала правильно, и все-таки это ужасно. — Антошка поглаживала Джонни. — Может быть, он убил его маму, а моя мама спасла от смерти убийцу. Английские рабочие делают танки, чтобы мы скорее победили, а английские военные топят эти танки в море, чтобы они не достались нам, значит, помогают немцам… Как все сложно! Как все несправедливо! Англичане — союзники, значит, друзья. А разве друзья так поступают?
— У
Мать и дочь сидели молча, обе в смятении чувств…
Ночью пароход так тряхнуло, что Антошка с Джонни вылетели с дивана на пол.
— Мама! — отчаянно взвизгнула Антошка. — Мамочка! Мина? Торпеда? Мамочка, ты жива?..
Джонни надрывался от крика. Пикквик выл.
— Спокойно, Антошка, взрыва не было. Наверно, наш пароход наткнулся на скалу. Ты слышишь, как работают машины, и шторма нет… Пикквик, фу, прекрати выть!
Елизавета Карповна добралась до штепселя и включила свет. Пароход плавно покачивался, двигатели работали, как спокойное, здоровое сердце.
— Хорошо, что мы в шубах спим, — сказала Елизавета Карповна, — вот только я больно ударилась виском, а у тебя ничего не болит?
— Нет, нет. Джонни, миленький, не плачь. — Антошка оглядывала Джонни. — У него кровь!
— Ну это пустяки, прикусил губку зубами. — Елизавета Карповна осмотрела Джонни. — Он просто испугался. Приложи ему компресс к губе, а я пойду выясню, что там произошло.
Елизавета Карповна прошла по коридору и приоткрыла дверь, ведущую на верхнюю палубу. Она услышала голос капитана, проклинавшего американцев, «неповоротливых буйволов», которым не в море плавать, а работать на свиноферме.
Если бы случилось что-либо страшное, наверно, у капитана не было бы времени сыпать такие витиеватые проклятия на голову американцев, зазвенели бы колокола громкого боя, слышался бы знакомый стук тяжелых башмаков, но на пароходе было спокойно.
Антошка уложила Джонни на диван, сделала ему на губу примочку.
— Джонни, не плачь, видишь, Пикквик уже не плачет. Скоро пройдет. — Девочка гладила малыша по головке и приговаривала: — У кошки боли, у собаки боли… Нет, не надо, чтобы у Пикквика болело. У акулы боли, у крокодила боли, у бегемота боли, а у Джонни заживи.
— Еще! — потребовал Джонни, прижимаясь к девочке. Ему было уже не больно.
— У тигра боли, у обезьяны боли, у слона боли, а у Джонни…
— Еще! — потребовал мальчуган.
— У осла боли, у лисы боли, у волка боли, — перебирала Антошка все население зоологического сада.
В детстве бабушка гладила внучке ушибленное место и приговаривала, и Антошке не хоте-лось, чтобы болело у собаки, у зайчика, у медвежонка. И вдруг Антошка поняла, что детство
— Мэм, — всхлипнул жалобно Джонни. — Мэм!
— Мы приедем к ней, к твоей маме. Мама ждет Джонни, — говорила сквозь слезы Антошка. — Спи, маленький, спи! Спи, зайчик, спи! Спи, мышонок, спи!
— Еще! — потребовал Джонни.
— Спи, котенок, спи! Спи, козлик, спи! Спи, цыпленок!
Пикквик положил морду на колени Антошки, поднял правое ухо и смотрел в лицо хозяйки карими умными и такими детскими глазами.
— Ну, давай я почешу тебе за ухом. Спите, малыши, спите. Вы ничего не знаете, что происходит на свете. Вам нужна ласка, а война… ах какая неласковая!..
Вошла Елизавета Карповна.
— Мамочка, мы не тонем?
— Нет, нет, там что-то произошло с американцами, капитан уже полчаса ругается на чем свет стоит. Американский пароход толкнул нас, что ли.
Утром Елизавета Карповна подошла к зеркалу и увидела, что глаз у нее заплыл и вокруг образовался черный кровоподтек.
— Ужасно! — говорила она, стараясь припудрить огромное черное пятно. — Приехать домой с подбитым глазом, что скажет папа!
За завтраком капитан взглянул на миссис Элизабет и покачал головой.
— Ночью? — спросил он.
— Да. Что это было?
— Справа по борту от нас в одном ряду тащится американский транспорт. Мы идем противолодочным зигзагом. — Капитан вилкой начертил на скатерти ломаную кривую. И вот, когда мы получили команду изменить курс «все вдруг» на девяносто пять градусов, я после сигнала «исполнить» начал поворот. Все корабли должны одновременно развернуться, а американец — как слон в посудном магазине. Штурман у них был пьян или что: он прозевал сигнал, а потом круто положил руля и двинул нас в корму. Себе разворотил нос, нам тоже сделал порядочную пробоину. Американцы ведут себя в море, как в пивном баре, никакой дисциплины.
За завтраком все шумно обсуждали ночное происшествие, и все были такого мнения, что американцы не умеют ходить по морю, а тем более строем. Все просили капитана потребовать, чтобы американцы извинились перед леди.
— От извинения синяк не пройдет, — резонно заметил доктор Чарльз.
— Не стоит из-за меня ссориться с американцами. Вы и так их порядком изругали ночью.
Капитан схватился за голову.
— Неужели вы слышали?
— Слышала, но ничего не поняла, — успокоила мистере Эндрю Елизавета Карповна, — только по тону вашего голоса было ясно, что вы в сильном гневе.
— Да… — покачал головой капитан.
Неловкое молчание прервала Антошка. Ее интересовал вопрос, все ли подводные лодки уже потоплены.
— Одна потоплена наверняка, и две другие под сомнением, — сказал капитан. — Немцы сейчас идут на разные хитрости, выпускают из лодки заряд масла и воздуха, прикидываются мертвыми. А лужа масла на воде и пузырьки воздуха дают основания нашим военным приписывать себе лишние победы.
Старший помощник поглядывал в иллюминатор и переводил взгляд на капитана.