Девочка с севера
Шрифт:
Когда к вечеру дверь открылась и в палату вошла Есения, в её глазах не было жалости. Она подошла к кровати дочери, холодно осмотрела её взглядом и, не меняя тона, заговорила:
— Ну что, довольна? Разрушила всё, к чему мы шли. Все планы, все мечты — коту под хвост.
Ульяна сжала пальцы в кулаки, но слов не находила.
— Не будь тряпкой, — резко бросила мать. — Хотя бы не валяйся тут, как жертва. У меня дела, нужно поддержать Ромочку. Ему сейчас тяжело, он страдает из-за твоего падения.
И Есения ушла, оставив за собой только
Ульяна вздрогнула, словно от резкого толчка, и вынырнула из вязкого, тяжелого воспоминания. Сердце еще несколько секунд билось в том же рваном ритме, что и тогда, в палате, а в груди стоял ком. В этот момент в дверь позвонили.
Звонок был настойчивым, требовательным, будто тот, кто стоял за дверью, имел право вламываться в её жизнь в любой момент. Ульяна поднялась, машинально пригладила волосы и пошла открывать.
Щёлкнул замок — и улыбка, уже готовая отразить вежливое «здравствуйте», спала с лица. На пороге стояла мать.
— Ты что так долго? — без приветствия, резким тоном сказала Есения, и, не дожидаясь приглашения, вошла в квартиру ураганом. На каблуках, с сумкой, с надменным выражением лица, которое Ульяна знала слишком хорошо.
Мать прошлась по коридору, будто хозяйка, оглядела всё вокруг и, не дав дочери и слова сказать, выдала:
— Нам нужно поговорить. Я требую, чтобы ты помогла брату. У Ромочки впереди Олимпиада, и он должен туда попасть. Я не собираюсь смотреть, как мои дети разбазаривают свои шансы.
Слова обрушивались на Ульяну, как тяжелые камни. Она стояла напротив матери, сжав руки в кулаки, и чувствовала, как в груди расползается всё то же глухое опустошение, точно такое же, как тогда, в больнице. Боль, которая не стихает с годами, а только глубже врастает в душу.
Она смотрела на Есению и думала: кому-то везёт. Кому-то достаются родители, которые любят, защищают, заботятся. А кому-то… кому-то не везёт.
В этом мгновении ей казалось, что между ними лежит пропасть, и никакими усилиями её не перепрыгнуть.
В коридоре раздался насмешливый, чуть растянутый голос Демида:
— Кто-то тут, похоже, пытается мне помешать.
Есения резко обернулась, взглядом впиваясь в него, будто кинжалом. В её лице читалось раздражение, возмущение и почти оскорблённое удивление от того, что в её монолог кто-то посмел вмешаться.
— Это ты во всём виноват! — бросила она резко, словно выстрелив. — Из-за тебя она совсем от рук отбилась!
Демид даже бровью не повёл. Его губы тронула едва заметная усмешка, будто он слышал это уже сотни раз и все такие упрёки отскакивали от него, как горох от стены. Он стоял уверенно, спокойно, не обращая внимания на бурю, которую несла с собой Есения.
— Замечательно, — хмыкнул он, отводя глаза в сторону, как будто разговор был не более чем мелким шумом.
Есения недовольно поджала губы,
Повисла тишина. Демид обернулся к Ульяне. Его взгляд был внимательным, но мягким — совсем не тем, каким он смотрел на её мать. Он заметил на полу аккуратно стоящую спортивную сумку, и уголки губ дрогнули.
— Готова, — тихо, но уверенно сказал он. — Тогда можем ехать.
Ульяна поймала его взгляд и ощутила, как внутри всё сжалось и развернулось одновременно. Да, она готова. И не только к катку.
Глава 16
Ульяна наклонилась, ловко затягивая шнурки на коньках, и уголки её губ дрогнули в легкой улыбке. Она подняла голову, окинула пустой каток внимательным взглядом и тихо сказала, в её голосе звучало искреннее удивление:
— Очень странно, что никого больше нет… Обычно здесь всегда многолюдно.
Демид стоял чуть в стороне, высокий, уверенный, будто хозяин этого пространства. Его губы тронула хищная улыбка, в которой чувствовалась и насмешка, и некая тайная гордость.
— Я забронировал каток на весь день, — произнёс он спокойно, почти обыденно, как будто речь шла о чём-то незначительном. — Хотел, чтобы нам никто не мешал.
Её сердце на секунду пропустило удар, пальцы непроизвольно дрогнули. Ульяна резко вскинула взгляд, глядя на него в немом изумлении. Это признание заставило её почувствовать лёгкий холодок вдоль позвоночника — и не от мороза, а от того, что его поступки снова рушили привычные рамки.
Демид протянул ей ладонь. Его движение было уверенным, неторопливым, будто он знал, что она примет. Ульяна поколебалась лишь мгновение, а потом вложила свою руку в его руку. Их пальцы соприкоснулись, и от этого простого касания внутри у неё что-то дрогнуло.
Они поднялись со скамейки, сделали несколько шагов по гладкой поверхности и ступили на лёд. Коньки мягко заскользили, и в тот момент весь мир словно исчез.
Лёд принял её, как старого друга. Каждое движение рождалось естественно, тело помнило всё лучше головы. Ульяна разгонялась, закладывала виражи, легко уходила в повороты, то приподнималась на носки, то резко тормозила, оставляя за собой хрустящую крошку льда. В её жестах не было ни капли надрыва — только свобода, только та невесомая грация, что когда-то завораживала зрителей с трибун.
Она сделала несколько элементов подряд, и воздух будто вибрировал от напряжённой тишины. Демид держался чуть позади, позволяя ей раскрыться. Он следил за каждым её движением, его взгляд был прикован к ней, и в нём светилось нечто гораздо большее, чем просто интерес. Он восхищался. Он видел её такой, какой она боялась себя показывать — свободной, живой, по-настоящему красивой.
Резко затормозив, Ульяна остановилась рядом с ним. Щёки её горели румянцем, дыхание было сбивчивым, глаза сверкали от вспыхнувших эмоций.