Девочка из КВД
Шрифт:
Парни, не глядя друг на друга, разбрелись до своим купе и разлеглись по полкам. Никто ни на кого не хотел смотреть…
…А Нюшкины провожатые, вытащив её в тамбур и открыв наружную дверь, не могли сделать последнего — вытолкнуть бесчувственную девчонку наружу.
Поддерживая свой нетяжкий груз под руки, пряча друг от друга глаза, стояли они, обдуваемые свирепым дорожным ветром, и никак не могли решиться сделать последнее движение — вот так, чуть-чуть пододвинув девочку к краю мелькающей пропасти, легонько толкнуть
— Сашка, — не выдержал один из них, — я не могу!
— Я тоже не могу. А в зону, Андрюха, хочешь?
— Сань, у меня сеструха такая же… Если бы с ней кто вот так, я бы всех поубивал!
— И у меня сеструха, только помладше… ты же сам знаешь, старик, выхода у нас нет!
И тут Нюшка открыла глаза… Ничего непонимающим взглядом она обвела своих «провожатых», оглядела себя, уставилась на открытую тамбурную дверь… и, кажется, всё поняла. С трудом встав на ноги, оттолкнув своих провожатых, она презрительно глянула в их бледные лица, усмехнулась и — шагнула в грохочущую пустоту…
— А-а-а-а!!! — дико заорал Андрей и ринулся было вслед за ней, но Сашка хладнокровно успел схватить его за шиворот, затащить в тамбур, как следует пнуть под зад и двинуть кулаком прямо в дико орущий рот. И — погас, увял этот звериный вопль, и, давясь слезами и кровью, выплюнул Андрюха на железный пол тамбура два зуба и замолчал.
А Сашка рассудительно шептал ему в ухо:
— Ты чо, как чмо, рассопливился? Мы с тобой вообще ни в чем не виноваты, ни сном, ни духом, как говорится… Ну, захотелось дуре с поезда прыгнуть — ну, прыгнула, понимаешь. Мы ее не трогали, понял?
…А в это время, снова потеряв сознание от удара головой о землю, лежала в сторонке от железнодорожного полотна окровавленная, измученная Нюшка-Мочалка, и в очередной раз, только непонятно зачем, явил Господь свою милость, оставил ее в живых…
Едва рассвело, нашла Нюшку у дороги женщина-обходчица.
— Батюшки, это что такое?! — всплеснула она руками, увидев пропитанные кровью жалкие тряпки маленькой оборванки. — Никак, с поезда сбросили…
За тридцать лет работы на железной дороге много чего повидала тетя Дуся, Евдокия Фоминична. И, не мудрствуя лукаво, взвалила она себе на плечо не очень-то и тяжелую горькую ношу и заспешила к своей избушке. Ну, а там связалась с диспетчерской, рассказала, какую находку домой притащила с обхода, на той стороне провода только жалостливо ахнули дежурные бабенки.
Через час скорый пассажирский поезд затормозил у разъезда, выбежавшие люди в белых халатах занесли Нюшку-Мочалку в вагон, и заспешил поезд дальше по своим неотложным железнодорожным делам…
Окончательно пришла в себя Нюшка в другом городе, за полторы тысячи километров от дома, в отделении травматологии городской больницы. Шел обход, и между врачами разгорелся жаркий спор: что делать с этой больной, как ее лечить, если вдобавок к
Увидев, что больная открыла глаза, врачи наперебой стали орать ей чуть ли не в ухо:
— Как тебя зовут?
— Где ты живешь?
— Как твоя фамилия?
— Сколько тебе лет?
Нюшка же лишь упрямо щурилась да молчала, молчала, молчала…
У нее страшно болело всё тело, а от головной боли хотелось просто орать… Каждый громкий звук, прикосновение к кровати доводили ее до истерики.
Нюшка застонала и закрыла глаза.
Врачебный консилиум, посовещавшись, решил, что она не только немая, но и слабоумная, и белохалатная процессия двинулась дальше.
Глава 4
Целый месяц Нюшка провела в отделении травмы — у нее был строгий постельный режим. Ее поместили в изолятор, в одноместную палату, и она буквально наслаждалась свалившимся на ее голову счастьем — одиночеством, покоем, тишиной и чистотой.
Любые процедуры она сносила так спокойно, что медсестры было решили, что она вообще не чувствует боли, а Нюшка, когда ей делали уколы, просто вспоминала, что ей пришлось уже перенести, и улыбалась от несопоставимости ощущений.
Но вот, наконец, настал день, когда в палату вошла сестра-хозяйка с ворохом ее изгаженного белья и сказала:
— Сегодня тебе разрешили вставать. Сегодня ты поедешь в другую больницу.
Она было хотела помочь девчонке одеться, но пересилить свою брезгливость к загаженному тряпью не смогла — вышла из палаты, кинув на ходу:
— Одевайся потихоньку!
И вот, некоторое время спустя, по незнакомым городским улицам мчался автомобиль «Скорой помощи», к новым испытаниям, к новой боли, душевной и физической…
Кожно-венерологический диспансер в этом незнакомом городе был один к одному таким же, как тот, в котором Нюшка уже побывала в родном городе, — видимо, построенный по типовому проекту; ей даже показалось, что ничего страшного в ее судьбе не было, всё ей приснилось: всё тот же знакомый коридор, и всё те же чрезмерно накрашенные девочки в коридорах и в палатах, и та особая атмосфера распущенности и греха, трудноуловимая для посторонних, но тем не менее реально существующая в подобных заведениях…
В приемном покое Нюшку переодели, вымыли, привели в палату на шесть коек, показали свободную у окна:
— Вот это твое место.
Ее было обступили изнывающие от безделья девахи, стали забрасывать вопросами: кто такая? откуда? первый раз или уже бывала здесь? — но по бесстрастному выражению Нюшкиного лица поняли, что она — либо дурочка, либо глухая, и, разочарованные, отошли от нее, снова разбрелись по палате.
А потом был новый врачебный обход и осмотр на кресле, и бесконечные врачебные вопросы, и ее упорное молчание…