Девочка из города (сборник)
Шрифт:
– Во как зыркнула, видели?! – охнула бабка Устинья. – Так и съела глазищами-то!
– Садитесь чай пить, – сказала мать, – милости прошу.
Только уселись за стол, загремела в сенях дверь, и явилась новая гостья – тетка Василиса, по прозванию Грачиха. Так прозвали ее за большой нос. Она тоже сразу стала разглядывать
– Ай-яй! Сразу видно, что не нашенская: ишь какое лицо-то белое! Приживется ли она у нас на черном хлебе-то?
Валентинка ушла в темную горницу и уселась в уголок. Уж очень неприятно, когда тебя разглядывают, будто какую-нибудь вещь!
Бабы за столом поговорили о войне, о том, что наши, слышно, гонят немцев; о том, что завтра всем колхозом возить дрова на станцию; о холстах, которые хорошо сейчас белить: солнышко начинает пригревать и снег стал едкий, все пятна отъедает… А потом снова заговорили про Валентинку.
– И куда ты, Дарья, набираешь себе ребят? – начала тетка Марья. – Время трудное, семья у тебя большая, мужик твой на войне – либо вернется, либо нет… И не работница она: уж такая-то хлипкая! Да с ней в поле-то наг'oришься!
– Нет, нет, не будет добра, – подхватила бабка Устинья. – Не будет она тебя, Дарья, ни любить, ни почитать. Как есть ты ей чужая, так чужая и останешься. Да она и по масти-то к твоей семье не подходит: вы все белесые, а она вишь темная!
– Э, бабы, полно-ка вам! – возразила Грачиха. – Можно ведь и по-другому рассудить. Ну, а куда, скажем, вот таким сиротинкам деваться? Ведь сейчас война. Мало ли их, горемык, останется? Что же теперь делать! Уж как-нибудь…
Валентинка ждала, что скажет мать. Неужели она тоже согласится с теми двумя? Что же тогда делать Валентинке? Как жить в этом доме, где ее никто не будет любить?
Мать выслушала своих гостей, оглянулась, нет ли тут Валентинки, и сказала в раздумье:
– Что семья у меня большая – это меня не печалит: хлеба на всех хватит. Что работница из нее хорошая не выйдет – ну что же делать! Как сможет, так и сработает. И это меня не заботит. Но вот что меня заботит, бабы, – продолжала мать грустно, – что меня печалит, так это одно: не идет в родню, не ластится. Не зовет меня матерью, никак не зовет. Не хочет! Или уж и вправду, как была чужой, так чужой и останется?
Валентинка вздохнула. Она глядела из своего угла на мать, которая сидела в кухне за столом, задумчиво подпершись рукой.
– Мама… мама… – неслышно прошептала Валентинка.
Ей хотелось соединить это слово и эту женщину. Но ничего не получалось. Женщина оставалась тетей Дашей. И с этим Валентинке ничего нельзя было поделать.
В тот же вечер, проводив гостей, мать достала чернила и перо, попросила у Груши бумаги и села писать письмо. Она писала письмо на фронт своему мужу о том, что с делами в колхозе понемногу справляются, что в доме все благополучно и что ребятишки здоровы и ждут отца.
«…А еще вот что, – писала она, –
Девочки остаются в доме одни и ведут хозяйство
Мать еще затемно уехала с дровами на станцию.
Когда забрезжило в окнах, дед разбудил Грушу:
– Молодая хозяйка, вставай! Пора печку топить. В школу не пойдешь сегодня – дома некому.
Груша не могла открыть глаза, не могла голову поднять с подушки. Но дед не отставал:
– Вставай! Теленок пойла просит. Куры у крыльца собрались, корму ждут. Вставай и подручных буди. А мне некогда с вами долго разговаривать: меня в амбаре ждут!
Дед ушел. Груша встала и тут же разбудила Таиску и Валентинку:
– Идите помогать. Одной, что ли, мне все дела делать?
– Мои дела, чур, на улице, – сказала Таиска, – а в избе ваши!
Таиска живо оделась. И пока полусонная Груша укладывала дрова в печке, Таиска сбегала на задворки, принесла охапку морозного хвороста, схватила ведро и пошла за водой.
Груша затопила печь. Жарко заполыхали тонкие, хрупкие прутья. Но хворост прогорел, а дрова задымились и погасли. Груша начала раздувать. Дым ударял ей в глаза. Груша сердилась и чуть не плакала с досады.
– А ты что стоишь и только смотришь? – закричала она на Валентинку. – Думаешь, тебе дела нет? Ступай, еще хворосту принеси!
Валентинка накинула платок, вышла на улицу и остановилась. Как хорошо! Розовые облака в светло-голубом небе, розовые дымки над белыми крышами, острые огоньки на сугробах. И морозец – легкий, скрипучий. А в воздухе уже что-то неуловимое, напоминающее о весне…
Валентинка прошла на задворки и вытащила из-под снега охапку хвороста. Груша встретила ее на пороге и нетерпеливо выхватила хворост из ее рук:
– За смертью тебя посылать! Тут печка совсем погасла, а она идет не идет. Правду тетка Марья сказала: ни с возу, ни на воз!
Валентинка молча исподлобья глядела на светло-русый Грушин затылок, на ее голые локти с ямочками. Никогда еще не видела она такого неприятного затылка и таких неуклюжих рук. А голос какой резкий!
«Была бы тетя Даша дома, так ты на меня так не кричала бы, – думала она, – побоялась бы матери. А вот без нее…»
И вдруг пустой, неуютной и печальной показалась ей изба. Словно солнце ушло за тучу, словно погас огонек, который озарял ее.
«Хоть бы скорее вечер! Хоть бы скорее она приехала!»