ДЕВКИ КОЛОДЕЗНЫЕ
Шрифт:
– После развода я сильно запил. Пил, пил, но, когда понял, что тоска лишь усиливается, махнул к родителям в деревню. У них с этим делом не забалуешь.
Целыми днями я лежал на диване, тупо глядя в потолок, но потом, чтобы отвлечься, стал перечитывать книгу по психологии. Постепенно увлекся. Есть такое упражнение «прорыв». Нужно представить себя в какой-нибудь местности, где не бывал, почувствовать запахи, услышать звуки и так, и далее. Как я упражнялся! Где только не пробовал побывать! Ничего не выходило. Три дня и три ночи промучился, потом устал и решил расслабиться. День расслаблялся, второй… в том смысле, что о психологии как бы и думать забыл.
И вот лежу как-то ночью, не спиться, смотрю на аквариум.
Она тяжелехонько вздохнула, плеснула пену прямо на стену и исчезла. Я полотенце схватил и давай пену стирать. Родители ремонт недавно сделали, а тут пятно с подтеками да еще подозрительного желтого цвета. Тру, тру и, представляете, стираю стену! То есть совсем. Стена растаяла вместе с пятном. Свеженький ветерок в комнату просочился. А мне не страшно. Выхожу в сад в домашних шлепках. Тепло, небо звездное. Иду, иду, через огород спустился к озеру. Гляжу, чуть в стороне, у самой воды – собачья будка и собачонка на ней. Ближе подхожу: не собака, а бабуся какая-то на будке верхом сидит. "Покатаемся", предлагает. "Легко!", отвечаю. Страха нет совсем и ничто не удивляет.
Усаживаюсь у бабули за спиной, будка под нами закачалась и тихонько-тихонько по озерцу поплыла. «Споем!», подзадоривает бабуся, «Споем!», соглашаюсь. Плывем, поем русские народные. Впереди огни замечаю, потом присмотрелся: островок какой-то. Раньше его на озере не было. А я не удивляюсь.
Пришвартовываемся, а нас уже встречают люди какие-то грустные, к костру нас ведут, усаживают, сочувственно меня разглядывают. Я им: «Привет! Отдыхаем?». А они вдруг наперебой давай какую-то чепуху нести, вроде я несчастный никому не нужный. Таким надо вместе держаться, плюнуть на всех. И жалеют меня и даже плачут. Мужики и бабы – все плачут, свои какие-то истории давай рассказывать. А я что-то, как тормозной, спокойно сижу и думаю: то ли лыжи не едут, то ли у меня какие-то проблемы с головой. Понимаю, еще немного и я расчувствуюсь на всю оставшуюся жизнь. Тихонько поднимаюсь и, кивая, бочком, бочком, к будке возвращаюсь. Все за мной. Сначала уговаривать давай: куда? Пропадешь болезный! Я шаг ускоряю, они тоже скорость прибавляют и уже несутся за мной, ругаются, угрожают, а на берегу на меня будка собачья кидаться давай и лает, скотина! Я увернулся и с разбега в воду. Плыву, как Чапай, тороплюсь, а в меня палки и каменюки летят. Но, спасся, переплыл на другой берег и до дому бегом. Правда, сначала к соседу постучался, самогонки попросил, из горла пол бутыля зараз выпил и к себе, на диван. Через двери правда. Дыра в стене исчезла. А утром, на первой электричке в город и сразу на работу, чтобы в порядок среди нормальных людей прийти. Потом, все разложив по полочкам понял, что это психологический прорыв удался. Да как натурально! Больше я таких книг не читаю и психологов стороной обхожу, подозрительно они спокойные после подобного обучения.
– Ну, ты нагородил! – восхитилась Майя. – Даже я на такое не способна.
– Пси-холо-гия! – сказала Нина. – Наука тонкая.
– А я бы хотела так попробовать, – у Галки даже глаза заблестели. – Книжку дашь?
Степаныч смотрел на всех с улыбкой психиатра, а когда Димка заявил, что и у него история странная есть, у Степаныча глаза на лоб полезли:
– И ты Брутт! Ну, коллеги, здесь вы для меня открываетесь с новой, неожиданной стороны....
– Да, раз пошла такая пьянка!.. Коль народ такой понятливый оказался, то не удержусь! – Димка откинулся на спинку кресла и начал, сначала глядя в потолок, потом смелее, живее…
– Намедни я ездил в деревню к теще. Она у меня мировая. С ней и поговорить и помолчать
Тут теще в город по делам приспичило, попросила меня отнести бабе Дусе обед. Ну я днем сумку с кастрюльками прихватил и туда. К двери подошел, постучался, слышу какое-то движение там, будто кто-то ходит. Еще раз постучался, вошел, и понял, что ослышался: некому в этом доме передвигаться.
Дуся эта лежит у печи на старой кровати, такой железной, с шишечками. Лежит на перине и пуховых подушках смирненько, даже как бы частично неживая. Тело наполовину покрывальцем прикрыто, а ноги, я вам скажу, жуть мутная – два бревна раздутых так, что странно почему еще не лопаются.
Я ей, здрасьте, на столик рядом с кроватью выставляю обед, накрываю, так сказать, сервирую.
Коса у нее седая, толстенная, с подушки к полу свисает. Наблюдает за мной Дуся эта. Противно так поросячьими глазками зыркает.
Только я собрался уходить, как она просит в подпол спуститься. Ей видите ли огурчиков соленых захотелось.
Подпол открываю. Спускаюсь, высматриваю среди множества банок нужную. Нашел и вдруг понимаю, что света что-то маловато. Поднимаю голову, а эта Дуся, инвалид, мать ее так, стоит там наверху, свет загораживает и вроде как крышку подпола закрывать собирается. Я как заору: «Ты че, бабуся?!» А она молча грозит сверху кулаком. Я быстрее по лестнице вверх. Она бы и заперла меня, но тут кто-то во двор зашел. Она шустро, невероятно шустро, шмыгнула на кровать и глаза прикрыла будто дремлет.
Тут входит соседка тетя Таня и, представьте картину: инвалид в перину погруженный дремлет, а я с трехлитровой банкой огурцов выскакиваю из подпола и ни тебе здрасьте, ни до свиданья, с выпученными глазами – в двери.
Прибежал домой, к холодильнику, водки хряп, хряп! Огурцы распаковал, закусываю. Вот за этим занятием меня застали тещенька любимая и соседка тетя Таня.
Пришли такие заботливые, «Как огурчики?», интересуются. Хвалю закатку, а сам уже не знаю, как объяснить, с чего начать. И все-таки, есть понятливые женщины. Составили они мне компанию и потихоньку, как больного вывели на откровенный разговор. Правда не поверили, посмеялись, но не обидно, по-дружески.
Бабушка Дуся, убеждали они меня, уже много лет на ноги встать не может, там, по их словам, полный паралич конечностей. Не убедили, но сомнение посеяли. Хорошо бы этим все закончилось.
Поздней ночью, пред грозой я сидел на крыльце, попивал пиво, будучи в прекрасном расположении духа. Тут заметил отблески огня в окне бабы Дуси, понял – пожар, бросился спасать не раздумывая.
Бабы Дуси в доме не оказалось. Постель аккуратно заправлена, запаха гари нет, хотя, забегая в калитку я видел-таки огонь в окошке. Вышел во двор, огляделся, прошел к сараям и в глубине бревенчатого пустого коровника заметил мерцающий огонек. Вернуться бы домой, да уже любопытно. Осторожно приоткрыл дверь коровника: в углу, на перевернутом ведре зажженная свеча…
Про то, что бабка спустилась с паутины, Димка умолчал. Это было бы слишком. Он потер ладони, поднял рюмку, не пригубил, вернул на место, продолжил:
– Тут я спиной ощутил чье-то присутствие, хотел отступить в темноту двора, но обернулся и замер на месте.
Баба Дуся с вилами наперевес стояла в двух шагах от меня. Угрожая, она заставила пройти в коровник. В ее глазах отражался огонек свечи. Это зрелище, скажу я вам, было не для слабонервных.
Не давая возможности отступить ни в право, ни в лево, она указала на колесо от КАМАЗа, что лежало у стены, заявив, что там похоронен ее сын.