ДЕВКИ КОЛОДЕЗНЫЕ

ВЕНОРДО

– Мы, дети лунного солнца!!!

Только мамы в этот день не бывало. Она отдыхала на курортах.

Возвращалась в начале осени, когда папа собирался на работу. Встречались и прощались до следующего лета. Папа уезжал на север.

Так я росла, взрослела, влюблялась. Сначала в Сашку, потом в Мишку. Потом снова в Сашку. Но, в Мишку, все-таки больше. Он как-то даже колечко мне подарил, на палец надел. Колечко пластмассовое, в форме дельфинчика. А я его потеряла. И не призналась Мишке в этом, даже когда, уезжала в город, на учебу. На всегда.

Получив

диплом журналиста, я поступила на службу в областную газету. Время было сложное. Время контрастов: правда – кривда. Запрос на кривду перевешивал. Потому как у голода две потребности: хлеба и зрелищ! Второе, известно, отвлекает при нехватке первого. Выживая, пресса вынуждена была прибегать к темам эзотерики, оккультизма, экстрасенсорики. Ведьмы, ведуньи, колдуньи повылазили со всех щелей. Работать с этим материалом не хотелось. Но приходилось. Как бы оправдываясь, мы много шутили на эту тему. Однако, статьи готовились тщательно, профессионально. Именно, качество, в отличии от других СМИ, подачи материала на подобные темы, сыграло основную роль в получении дорогостоящего заказа.

Нам, журналистам областной газеты, было предложено приоткрыть завесу необычного проекта за более чем приличную оплату. Для чего предстояло сначала лететь на самолете, затем на вертолете: в глушь, в тайгу.

Стены в сверкающей броне белого кафеля, зеркального блеска мойка, остывший семейный обед под белой салфеткой, будто под саваном. Стол у окна, холодильник напротив, расстояние – руку протяни. А для супругов Сидоровых – недосягаемые горизонты. Пустота. Слова морозные выдувают в пространство. Чувством вины они вскрыты давно, как патологоанатомом-практикантом. За отсутствие признаков жизни, были приняты охладевшие друг к другу сердца.

Когда-то она решила, он протестовал слишком слабо. Их ребенок, кусками кошачьего корма был выскребен, сброшен в подставленный таз. В больничной карточке минутная процедура отмечена как искусственное прерывание беременности. Проще – аборт.

До того, любовь жены к стерильной чистоте вызывала у Димки глубокое уважение. Являлась причиной гордости – какая хозяюшка!

После: стирая, надраивая, она казалось выскребает из дома тепло, из себя женщину, из него душу.

Из-под холодной бутылки, приложенной ко лбу, Димка смотрел на розовые тапочки с причудливо закрученными бантами. Какая пошлость.

– Сопьешься, ты Сидоров.

Неужели так трудно провалиться?! Он заскрипел зубами. С остервенением плюясь словами, принялся доказывать домотканым половичкам: не был пьян! И пиво – не с похмелья!

Глаза налились кровью, брови то встык, то на лоб, собирая морщины. Пот росой на висках. Жилы на крепкой шее вздулись: вот-вот оборвутся. Несет бред здоровый мужик тридцати с гаком лет. Сам не верит, но память, в трезвости еще не изменявшая, крутит картину ужасную, настаивает на документальности. О-о-о…

Ночные тучи будто битые листы шифера: дыроватые, края рваные. Тусклая луна, как лампочка Ильича, сквозь нищету эту проглядывает. И на земле, как на небе. Старые крыши набекрень. Окна ртами паралитиков кривятся.

На заднем дворе, между стойлом и амбаром, в бревенчатом сарае двери настежь. В черноте проема дрожит огонек. Там, на середине, на мятом донышке перевернутого ведра, в граненом стакане, роняя восковые слезы, горит свеча. На земляном полу истлевшая солома, пересыпанная прелыми зернами. По стенам на ржавых гвоздях, покрытые слоем пыли, как висельники безголовые, рукава по швам: фуфайки, плащи, тулупы. В двери со спины ветерок. Шелест собрался в невозможное: «… шел…». Чуть ярче огонек. Тень на пол: огромный паук горбатый, лохматый, о четырех лапах. Скрипнув, качнулась паутина: «…при-шел…». Да чтоб тебя! Под потолком, упираясь конечностями в тонкие переплетения нитей, баба Дуся. Из-под белого трикотажа майки, с растянутыми лямками, выпали тощие груди. Теплые, до колен рейтузы в желтых разводах. Запах мочи ударил в нос…

Страх – это иное. Страх: война, плен. ЭТО иное. Не здесь, где-то «за».

Димка в несколько бульков опустошил бутылку.

– Ударил бы лучше, – тапочки потоптались, повернулись, потащились прочь, поблескивая, вычищенными пемзой пятками, демонстрируя лодыжки со следами депиляции.

Кому я рассказываю?!

Босыми ножками по комнате кругами шлеп, шлеп. Как лягушка. В мужской рубахе, как мышь в пологу. Белая кожа лица, в обрамлении рыжих кудрей. Хитрые глазки, капризные губки.

– Когда возьмешь меня взамуж-ж-ж, – которую минуту жужжала подруга.

Серега высунул голову из-под подушки:

– З-зачем?

– Откуда я знаю, – возмутилась хитрюга, – но очень хочется!

– А мне не хочется, – Серега показал фигу.

– Тогда я утоплюсь, и буду являться тебе по ночам.

– Ты и так по ночам являешься, – рассмеялся Серега.

– Ну я же буду не просто так, – рыжая жалобно завыла: – У-у-у!

– Соберешься топиться, привяжи к шее навигатор, – предложил Серега.

– Чтобы нашел и спас?!

– Чтобы не нашел.

– А я же, – подружка огляделась, – вот, буду всплывать русалкой!

Она сорвалась с постели, забежала за аквариум, обняла края:

– Как-то так, но с хвостом.

Серега засмотрелся, будто вспоминая, произнес:

– Опыт общения с русалками у меня есть.

– Фу, противный, – подружка вернулась, присела на край дивана, – о прошлых похождениях, говорить со своей девушкой… Хочу кофе, – обижено глянув на странно улыбчивое лицо Сереги, резко поднялась и, нарочно громко шлепая по крашеному полу, удалилась на кухню.

Кажется, русалка была тоже рыжеволосой.

Помнится, небо густо засиженное звездами. Падая в озеро, они всплывали золотыми брюшками на поверхность черной воды. Ощущение: ты ребенок, впервые пришедший в сознание. Восторг, но нет удивления. Все знакомо, только сейчас определилось, как: трава, деревья. Плюх, плюх – вода. Маленький домик – будка для собачки. Смешная, сморщенная, в платочке и галошах на ногах в полосатых колючих носочках – бабушка. Споем? И звуки, гладенькие, щекотные тянуться из горла. Получается!