Девиация. Часть вторая «Аня»
Шрифт:
– Так лучше! – сказал я чужим голосом, в котором проступили отливы щемящего обожания, невозможной жажды, прочих неуловимых оттенков, которыми дрожало моё пропащее тело.
– Сейчас уложимся и пойдём…
Присел на корточки, отвернулся, стараясь не глядеть в Анину сторону. Суетливо кинулся подбирать разбросанные вещи: вывернутую юбку с разъятой молнией, грязные колготы, спутанный комок гольфика, само прикосновение к которым уже дарило сакральную сладкость, ещё неизвестную, недопустимую сегодня утром, даже час назад, а теперь
Подобрал одёжки, сунул в рюкзак, стараясь разогнать липкий морок. Главное не думать, не переиначивать нашу случайную близость на свой лад. Я просто помогаю промокшей девочке добраться домой. ПРОСТО помогаю…
Закинул рюкзак на плечо, высвободил левую руку. Поддерживая высвобождённую полу, подошёл к Ане.
– Иди сюда, – подхватил под ледяную попку. – Хватай правой рукой за шею и устраивайся, а левой придерживай плащ, чтоб не расходился.
Аня обняла, прилипла. Я плотно окутал её свисающей полой, накинул капюшон, вторую полу завёл снизу, прижал, сцепил руки в замок. Мы оказались в коконе, отделяющем от влажного мира.
Когда уже шагнул к выходу, вспомнил, что забыл фонарик. Решил не возвращаться. Чтобы его забрать, нужно высвободить руку, разрушить кокон, потревожить приникшую девочку, впитывающую моё тепло. Я впитывал её холод и ощутимо подрагивал. Единственным желанием было скорее выбраться на улицу, занести Аню домой и возвратиться в келью. Отрешиться. Забыть.
Подлый, подлый Демон!
Выбрался на дорогу. Через сад не пошёл, опасался блудить незнакомыми хлябями. Из Ани сейчас поводырь никудышный – закутанная с головой, она лишь сопела, когда теснее прижимал, боясь уронить на очередной колдобине.
От эквилибристики по разбитой дороге распарился, даже вспотел. Дождь продолжал выбивать на капюшоне затейливые мелодии, которые отдавались шаманским бубном, помещали в иную реальность, сводили чувства к осязанию. Голым предплечьем чувствовал Анины отогретые бёдра, её горячее дыхание возле ключицы, даже губы – чуть разъятые, влажные.
И от того единения снова укололо мучительной искоркой. Демон шевельнулся, ударил хвостом, оглушил обалдевшего Гнома, заткнул Пьеро.
Сейчас я могу дотронуться до неё ТАМ, где нельзя. И никто не узнает, даже она.
Хочу ли? Раньше о том не думал, а теперь, после увиденного в сарае, после собирания её девичьих одёжек… Видимо да. Но не оттого, что ХОЧУ, а оттого, что НЕЛЬЗЯ, но СДЕЛАЮ. Прямо сейчас.
Как запутано и страшно!
Ещё НИКОГДА я ТАКИХ девочек не трогал. Детство не в счёт. Тогда я НЕ ЗНАЛ, что ЭТОГО НАСТОЛЬКО нельзя делать, а сейчас ЗНАЮ, но сделаю. И в этом нарушении есть самая сладкая сладость…
Притворно спотыкнулся и, вроде сохраняя равновесие, разомкнув руки. Вроде замыкая их обратно, сунул ладонь между Аниных ног, легонько вдавил пальцы в горячую ткань…
Одёрнулся!
НЕЛЬЗЯ!
Думать –
Горячая волна прыснула в голову, отдалась в висках!
Не знаю, почувствовала ли Аня. Если почувствовала – виду не подала. Только вжалась плотнее, ткнулась мне в шею, провела горячими губами по ключице. Видимо испугалась, что упадём.
Больше ТАК не делал.
Оживший Гном принялся зло выговаривать, что я больной Чикатило и меня нужно лечить. Пьеро заканючил, что мой поступок – стыд и позор, и если Аня ВСЁ поняла, то, как ей в глаза смотреть.
Лишь Хранительница молчала: не осуждала, не утешала – равнодушное отродье.
Потихонечку добрались до Аниного дома. Дождь притих, обратился влажной пылью.
Аня шепнула: возле ворот есть скамейка.
Потыкался в полумраке, раскидывая ноги, пытаясь дотронуться до неразличимой пристани. Спотыкнулся, едва устоял, придушил драгоценный груз, отчего почувствовал касание горячих губ под скулой. Нашёл.
– Вот и приехали. Осторожно становись.
Аня пошарила ногами, соскользнула с руки.
– Ой! Холодная! – взвизгнула, подалась ко мне и чмокнула в щёку. – Спасибо!
Сердце колыхнулось под горлом, забило дыхание, но виду не показал.
Что показывать: как я рад, или как возмущён, или поцеловать в ответ?
Невозможно и глупо! Она меня уже целует: ученица – учителя. И в правду, как теперь ей в глаза смотреть?
Разнял полы, высвободил девочку. Та присела на скамейке, пряча под нагретым свитером голые ноги.
– Подожди, сейчас обуешься и мигом домой…
Снял рюкзак, вытащил Анины сапожки, положил на скамейку.
– Встань.
Девочка поднялась. Я взял один сапожек, расправил.
– Держись за меня, обувайся.
– А одеться?
– Не нужно – одежда мокрая. Быстро перебежишь в дом.
– А что маме скажу?
– Так и скажешь.
Что скажет? Что её в сарае раздел двадцатилетний парень, а потом полуголую принёс на руках домой…
Одел сапожек на протянутую ногу. Взял второй, принялся натягивать. Аня не удержала равновесия, взвизгнула, рухнула на меня, ухватилась за шею, на миг повисла, обдала распаренным девичьим запахом. Почувствовал, как горячие губы ткнулись в шею, в щёку…
Нельзя! Нельзя нам в зажималки играть!
Увернулся, отстранил приникшую девочку, поставил на скамейку.
– Осторожнее, – буркнул под нос. – Доска мокрая.
Аня разочарованно засопела, но противиться не стала. Натянула второй сапожек.
Я трусливо закопошился, вынул из рюкзака остальные вещи, замотанные в курточку, подал девочке.
– Иди, – сказал, отступая от скамейки. – И, это… Маме постарайся объяснить. А больше никому не рассказывай, особенно в школе.
– Хорошо, – пообещала девочка. – Не переживайте, мама ругать не станет. Вам спасибо!