Девиация. Часть вторая «Аня»
Шрифт:
– Неудобно… – пробубнила девочка, но охватила капюшон, поерзала, устроилась на руке. – Там ещё сапожек…
Посветил фонариком: левый сапожек торчал из лужи. Прижимая Аню одной рукой, второй выдернул потерянную обувку.
– Куда теперь? Домой тебе далеко?
– Далековато… Но тут есть хлев, можно отряхнуться.
– Показывай!
Охватив покрепче слизкую ношу, тронулся в путь. Метров за двадцать, на противоположной стороне переулка, чернел остов заброшенного дома, а чуть поодаль, у самой дороги – деревянный
Подошёл, нырнул в разлом меж просевших брёвен. Нудная дробь в капюшоне смолкла. Посветил фонарем, огляделся, отыскал место посуше. Опустил Аню на прелую солому. Девочка походила на несчастного чертенка, в одном залепленном грязью сапожке. На второй ноге когда-то белые колготки по колено вымазаны серой жижей.
Я пристроил фонарь меж брёвен. Присел на корточки, разминая затекшие руки.
– Здесь давно баба Маня жила, – беззаботно сказала девочка. – А когда померла, то уже никто не приезжает. Мы тут в детстве играли.
Судя по Аниному голосу, приключение ей по душе – завтра будет что подружкам рассказать.
Сбросил намокший рюкзак, подобрал щепку, принялся чистить сапоги, превратившиеся в бахилы. И что дальше?
– А давайте костёр разведём! Погреемся, пока дождь не кончиться, – беззаботно продолжала Аня. – Мне нисколечко не холодно. В доме даже стёкла есть и диван.
Будь на её месте Химичка, может, согласился бы на костёр, диваном поинтересовался. А так… Нужно уходить. Сыро и неуютно. Пока шёл – разогрелся, но за несколько неподвижных минут холодные язычки пробрались под плащ, лизали озябшее тело.
Аня тем временем обулась, сняла курточку, развесила на проваленной балке. Осталась в легоньком свитере-гольфике и юбке. Присела на корточки, принялась собирать щепки.
– Костёр мы разводить не будем, – остановил девочку. – Домой тебе надо, заболеешь.
Аня не отвечала.
– Слышишь? Нужно идти, здесь холодно и сыро. До твоего дома далеко?
– Полкилометра – если по улице, а если через сад – вполовину ближе, – не прекращая поиски, отозвалась Аня. – Но погреться нужно, у меня сапожки промокли и колготки, ног не чувствую. Вот сейчас разведём…
– Не разведём! Снимай сапожки. И колготки.
– Что? – Аня подняла удивлённые глаза.
– Сапожки и колготки мокрые снимай – при такой погоде точно простудишься. Сунем их в рюкзак. Возьму тебя на руки, укутаемся плащом, так пойдём…
Аня с интересом посмотрела на меня. Не видел, скорее, почувствовал, как в синих её глазах блеснула тревога, затем любопытство. Губки тронула довольная, ели заметная улыбка.
– Ладно. Отвернитесь.
– Подожди! – остановил девочку, уже начавшую разуваться. Порылся в рюкзаке, нашёл вымпел от пионерского горна, расстелил на влажной соломе возле Аниных ног.
– Садись.
– Зачем?
– Помогу снять сапожки.
– Я
– Ничего с ним не станется, постираем. Разрешаю, как главный пионер в школе. Садись, солома грязная.
Аня зыркнула из-подо лба и плюхнулась на вымпел. Присел рядом, стянул сначала один сапожек, потом другой, стараясь не смотреть под задранную юбку.
– Теперь снимай колготки.
Отошёл, подхватил клок соломы, отёр запачканные руки. Сунул в щель под дождь.
– Я готова, – пискнул за спиной продрогший голосок.
Повернулся. Аня стояла на вымпеле, переступая с ноги на ногу, держала в руках грязные колготки.
– Сейчас согреешься.
Скинул плащ, повесил на гвоздь, стянул через голову шерстяной свитер, связанный мамкой для межсезонья. Протянул девочке.
– Одевай.
– А вы?
– Подними руки.
– Не надо, а как вы? Околеете же… – запротестовала Аня, но руки подняла.
– Согреюсь по дороге.
Я примерился, продел тонкие кисти в рукава. Сдёрнул обратно – Анин гольфик был насквозь мокрый.
– Так не пойдёт. Снимай всё и… юбку. Вон, бок в грязи.
Аня понурила голову, но спорить не стала – видно замёрзла. Уцепилась за края, стянула гольфик через голову, оставшись в белой маечке, облегавшей едва припухлые грудки. Принялась дергать боковую молнию на юбке. Та намокла, не расходилась.
Я уже не отворачивался, не до церемоний: хорошо, если на улице плюс пять, а она дрожит, зубы цокают. Да и я, оставшись в футболке, примёрз, голые руки пошли цыпками.
Присел, убрал её пальчики от молнии, рывком расстегнул, потом пуговку. Дёрнул юбку вниз. Та поддалась, приспуская за собой прилипшие трусы.
– Ой! – встрепенулась Аня, обеими руками вцепилась в резинку, натянула обратно.
Притворился, будто не заметил, однако подлый Демон разбужено шелохнулся, потянулся сладко.
«Нельзя!!!» – зло шикнул на него Гном.
Чертяка притих, но подловатое семечко, маленькое, как жало иголки, заронилось, укололо.
Стараясь не смотреть на дрожащую Аню, расправил свитер, продел руки. Девочка смиренно подалась, повела плечиками, высвободила головку. Раскатывая мягкую ткань по холодному телу, случайно коснуться пальцами упругой грудки под влажной майкой.
«Неслучайно…» – упрекнул Гном, насупился, почувствовал страшную перемену, которая ещё не случилась, но случиться обязательно.
Я не оправдывался. Знал, что неслучайно дотронулся. Чувствовал, как прорастает отравленное семечко, обращается колючим кристаллом, на котором проступает моя страшная Формула, неприменимая к этой девочке, но от того не менее реальная. Проступает, тянет щупальца, рождает невозможное желание того, чего желать НЕЛЬЗЯ!
Отступил на шаг. Аня, закутанная в свитер, зябко пританцовывала на пионерском вымпеле, глядела на меня.