Девиация. Часть третья «Эльдар»
Шрифт:
Я переписал в заветный блокнот первую часть романа, сопровождая комментариями и личными наблюдениями. Последующие бесконечные переезды Гумберта с Лолитой и описания американской провинции захватывали меньше, но и в них выискивал золотые крупицы, собирал драгоценные слова-жемчужины в потайные закоулки души.
Я впитал набоковский яд, переболел, исцелился и стал собой.
Унылый мир, сквозь призму Великого Энтомолога, засверкал новыми, невиданными красками. Следуя филигранно выверенным описаниям маленьких смертоносных демонов, я научился распознавать нимфеток, посылаемых в наш
В свете нового знания Майя отошла к арьерсцене. Я с головой погрузился в набоковские миры. Благодаря тому же Пеперу, нашёл и вылакал «Машеньку», «Камеру обскура», «Весну в Фиальте». Но особую прелесть в мой сумеречный мир принёс тоскующий Цинциннат и безымянный пилигрим из «Волшебника», напечатанного в мартовском номере «Звезды» за девяносто первый год, который раздобыл Юрка в Киеве по моему заказу.
На волне неизведанных ранее дивных ассоциаций, из воскресшей души хлынули изумительные слова и звуки, в горячке стенографируемые на подвернувшихся бумажных обрывках корявым творческим росчерком. За пару лихорадочных ночей я подарил миру два рукописных поэтических сборника, впоследствии презентованных на внеочередных заседаниях Клуба.
Я ожил и теперь понимал, как мало нужно человеку для счастья: наплевать на предубеждения, отпустить разумность и попросту отдаться порывам души. А душа – от Бога, она мудрая, она знает, как лучше.
В созидательном упоении на землю ступила весна. Майя приезжала редко, но и эти визиты ничего не привносили в наши отношения. Мы, как дипломаты, встречались на нейтральной территории, потому, что ТАК НАДО. По умолчанию новогоднее грехопадение не вспоминали, о новом речи не заводили. Ритуально ткнувшись друг другу в щёки, обсуждали новости бестолкового осколка когда-то великой Страны.
Майя восторженно рассказывала, что Киев проснулся, кинулся строить капитализм: на республиканском стадионе создают восточный базар, а пока торгуют, где придётся. Купить можно любую заграничную одёжку, даже прозрачные трусики и парижскую косметику. А ещё много-много всего изменилось и так хорошо стало жить, так интересно – были бы деньги. Беда лишь в том, что этих самых денег не хватает на манящую жизнь, и все, как могут, зарабатывают-зарабатывают-зарабатывают. Представленные картины казались мне инопланетными пейзажами, фантасмагорическими картинами Босха под вибрации разбитого пианино из шниткианской прелюдии к первому Большому концерту.
Однако в мире людей, кроме всеобщего помешательства, был Набоков, а значит – жизнь обретала смысл.
Не утерпел, на очередном свидании восторженно поделился с Майей открытием набоковской Вселенной.
Майя пренебрежительно скривила губы. Оказывается, сейчас культурные люди читают Костенко, Стуса и прочих украинских диссидентов, а ЭТОТ…
– Своей книгой он оскорбляет порядочных людей, – непререкаемо заключила
– Ты о «Лолите»? Он много написал.
– Достаточно одной.
– Читала?
– Я ерунду не читаю. Слышала. Там мерзкий тип совращает двенадцатилетнего ребёнка, а Набоков детально и растянуто описывает процесс этой мерзости, – Майя брезгливо фыркнула. – Говорят, что у него с головой было не в порядке: ТАК писать, о ТАКИХ вещах, может лишь ЭТИМ увлечённый человек.
– Нельзя судить о книгах, не читая.
– Ты его защищаешь, потому, что сам такой. Я поняла в новогодние праздники – хотела сюрприз сделать, а ты! – Майя отвернулась, ступила пару шагов, остановилась.
Такой! – хотел ответить. Промолчал.
Я не такой, к сожалению. Не дано мне по-набоковски писать, разве что – чувствовать.
– Если тебе по душе тот извращенец, – обернувшись, примирительно сказала Майя, – не удивлюсь, если в школе с ученицами заигрываешь. Тем более, сейчас такая молодёжь!
– А ты не молодёжь?
– Я всегда была серьёзной, и не допускала…
– Это плохо. Юность создана для любви.
– Мне не до любви. Мне учиться надо. А потом, может, о любви подумаю.
Так мы свиданьичали. Не знаю, как Майе – мне наши встречи радости не приносили. Я опасливо ждал её визитов в Городок, подленько хотел, чтобы приезжала реже, а она так и делала. Возможно, навещала родных, но я об этом, к счастью, не уведомлялся. Лучше в уютной келье Набокова читать да новый диск Дольского слушать, где, с высоты зрелой мудрости, бард советовал иметь достаточно покоя, избегнув этой суеты.
Весна одевалась зеленью, золотила голубоглазое небо щедрыми солнечными лучами. Начался май, который прошёл без Майи. Зато судьба подарила мне очередное приключение, увлекая только ей известным лабиринтом.
Май 1992. Городок
После майских праздников заболела одна из учительниц младших классов. Её деток хотели между остальными младшеклассницами распределить. Те, необъятные дамы предпенсионного возраста, запричитали, закудахтали, сославшись на май и огороды. Директор созвал педсовет и мне, как наименее загруженному, поручил принять 3-Б класс до конца учебного года.
Особого энтузиазма я не проявил – он закончился вместе со Страной, сейчас товарно-денежные отношения в почёте. Но обещали доплатить за уроки, плюс премию. Поёрничал для приличия и согласился – куда было деваться.
Поначалу не заладилось. Девятилетние девчонки и мальчишки до конца урока впадали в апатию от объёма материала, поданного основательным учителем истории. Лишь тренькал звонок на перемену – гоготливая орава с облегчением вылетала из класса, подальше от занудного дядьки. Потому вечерами, вместо медитации над набоковским «Даром», приходилось повторять детскую педагогику и писать планы уроков, упрощая их до невозможности. Ничего путного не вышло.
Промучившись неделю, отложил заумные теории, вспомнил свои желания в девять лет и решил поступать с третьеклашками так, как хотел, чтобы поступали со мной в том возрасте.