Дева Баттермира
Шрифт:
У него оставался еще один день с Мэри.
И все же он провел день, избегая ее, а она — его. Прослышав об их возвращении, явился преподобный Николсон и тут же был приглашен на рыбалку, на которой они провели вторую половину дня, не без успеха наловив форели. Кроме того, полковник пригласил его съездить за компанию в Кесвик следующим утром…
Мэри обнаружила некоторые погрешности в управлении гостиницей, допущенные в ее отсутствие. И она с воодушевлением занялась устранением недостатков, а затем, словно войдя в азарт, принялась чистить и мыть весь дом и гостиницу,
На радость миссис Робинсон, посетителей в тот вечер в гостинице не было. Мать боялась, что Мэри по старой привычке примется прислуживать им. Она и ее муж испытывали нечто вроде благоговейного восторга и в то же время были немало смущены озабоченным видом зятя. Они, как и сама Мэри, как и Хоуп, находились в тревожном ожидании.
Мэри легла спать рано, однако Хоуп не намеревался провести оставшийся вечер на пару с бутылкой или со своим тестем. Когда сгустились сумерки, он принялся бесцельно слоняться по дворовым пристройкам, загружая карету и готовясь к отъезду следующим утром, и так тщательно проследил за упаковкой вещей, что Мальчишка-мартышка забеспокоился, будто его подозревают в небрежности.
Хоуп совсем уж было вознамерился вернуться в гостиницу, в свою комнату, когда им неожиданно овладело желание снова повторить прогулку, которая когда-то завела его далеко на склоны крутых холмов и подарила ему ощущение неодолимой силы.
Он шел быстро, наслаждаясь напряжением в ногах, прохладным вечером, спокойствием, легким плеском воды в озере. Появилась луна, становившаяся все ярче и ярче по мере того, как он шел через лес, так что в конце концов ему стало казаться, будто он гуляет при свете дня. Лунная тень задрапировывала гигантские склоны холма. В спокойной глади озера луна отражалась холодным алмазом.
— Должно быть, это просто чудеса, — пробормотал Хоуп, — одни лишь чудеса. Но и раньше чудеса тоже случались. Ты заставил Красное море расступиться, а затем снова сойтись, Ты наслал саранчу, Ты превратил воду в вино и осенил Савла покровом веры, и он стал святым Павлом. И сейчас происходят удивительные, чудесные вещи… Путешествуя по Италии, я много слышал о чудесах. Дева Мария, пречистая Богородица явилась всей деревне, через которую я однажды проезжал, а в Толедо жил человек со стигматами, и мы сами видели их.
Китти Доусон, которая все это время следила за ним, прячась в лесу, двигалась по склонам холмов и не спускала с него глаз, пока добиралась до конца долины, с трех сторон закрытой высокими скалистыми утесами.
— Что мне делать? Ты так и не подал мне никакого знака. Ты не даровал мне своей помощи. Если Ты покинешь меня, то я погрязну в грехах, Ты знаешь это. Почему Ты не внимаешь
мне? Ты был послан в мир, чтобы спасти грешников, тех, что истинно раскаялись в деяниях своих. Посмотри на меня. Я тот самый грешник,
Но слова, что он шептал, так и не нашли отзвука, даже среди камней. Он развернулся и посмотрел вниз, на долину, что раскинулась перед ним, залитую лунным светом, брызги звезд на черном небосклоне, видневшиеся вдали редкие тусклые огоньки, прислушался к лаю собаки и непрерывному плеску воды.
Все было кончено.
Он знал, что она только притворяется спящей, однако не стал ее трогать. Ему хотелось с ней поговорить, но о чем? Ему вдруг подумалось, что даже в ее обмане кроется интуитивная деликатность.
Он быстро разделся и задул свечу. Лунный свет просочился в комнату и осветил несессер, который он, уходя, оставил открытым и который теперь переливался всеми оттенками серебра. Он вдруг осознал, что должен просто оставить его. Если он заберет его с собой, как забрал белье и посуду, он тем самым нанесет Мэри дополнительный и жестокий удар. А если оставит его, Ньютон будет вне себя от ярости. Эта извращенная мысль неожиданно успокоила его и помогла обрести — ни на чем не основанное — чувство уверенности в себе.
И тогда он повернулся к Мэри, нерешительно прикоснулся к ее плечу, к бедру, скользнул рукой по груди, затем поцеловал волосы и, осторожно отодвинув прядь, коснулся губами ее шеи. Она повернулась к нему, и в этой тишине ночной комнаты, пронизанной свечением серебра от несессера, они вновь обрели друг друга.
— Надо заметить, вы совершенно не похожи на своего брата. Я имею в виду внешне, — сказал Хардинг.
— Вы не первый, кто отмечает это.
— Мог бы поклясться, что сегодня утром слышал разговор о заметке, которая вот-вот появится в «Пост», где идет речь о некоем члене парламента от Линлитгошира, женившимся на дочери хозяина одной из местных гостиниц.
— Вы ведете речь о моей жене, сэр. — Спина Хоупа напряглась, его глаза смотрели прямо и с вызовом на багровое, с двойным подбородком и нависшими бровями лицо Хардинга. Такое заявление требовало извинений.
— Прошу прощения, сэр.
— Я не читал этого сообщения, — заметил Хоуп, лихорадочно перебиравший в уме все неизбежные последствия такой публикации. — Без сомнения… если все так, как вы говорите… то это просто ошибка, которую впоследствии станут повторять. Мое место в парламенте от Дамфрисшира.
— Я пробуду в городе несколько дней. Возможно, вы пообедаете со мной этим вечером?
— Возможно, мне придется уехать раньше, но если я все же вернусь, то приму ваше предложение с большим удовольствием.
Произнес он это холодно. Хардинга нельзя было спускать с крючка.
— В таком случае прощайте, сэр. И всего вам хорошего.
После кивка в сторону Николсона Хардинг тяжело развернул свое грузное тело и глянул на Дженкинса так, точно тот был приговорен к повешенью. Хоуп заметил, что как только они оба вышли из комнаты, то принялись оживленно перешептываться. Хоуп и преподобный Николсон остались в одиночестве в гостиной «Головы королевы».