Детство Маврика
Шрифт:
Зубы у Анны Семеновны заболели вскоре после ее приезда. Зубная боль была единственным поводом для встречи с Матушкиными.
Старик Емельян Кузьмич Матушкин в свое время ходил в знатных колдунах по выплавке инструментальных сталей. Хорошо зарабатывая, он позаботился о детях. Сын выучился на инженера по строительству железных дорог. Одна дочь, Елена, - учительница. Вторая, Варвара, - зубной врач. К ней-то и нужно попасть Анне Семеновне. Попасть умно. Не просто завязала щеку и "здрасте, Варвара Емельяновна, я из Перми, партийная кличка "Елена", давайте
Так не могла явиться осторожная подпольщица. И она, "маясь зубами", дождалась, когда сочувственная хозяйка Дарья Сергеевна сказала:
– К доктору бы тебе, девка, надо.
А та, держась за щеку:
– А разве они у вас есть?
– Вот те на. Целых три. Один много берет и плохо лечит. Другой мало берет, но только дергает. А третья - душа человек, Варвара Емельяновна Матушкина, самая дешевая и самая толковая. За малое лечение даже вовсе не берет. Желаешь, сведу?
Это-то и надо было Анне Семеновне.
– Сведи, Дарья Сергеевна. Куда же я одна в чужом городе?
И вскоре Анна Семеновна не по собственной инициативе, а по рекомендации хозяйки квартиры была доставлена к Варваре Емельяновне.
– А я вас еще вчера ждала, товарищ Елена, - сказала Матушкина, разглядывая Анну Семеновну, когда закрылась обитая белой клеенкой дверь зубоврачебного кабинета.
Так началось знакомство и установилась связь Киршбаумов с мильвенским подпольем. Зубоврачебный кабинет соединялся второй дверью с жилыми комнатами Матушкиных. Анна Семеновна получила возможность встретиться с "самим".
"Сам" походил на кого угодно, только не на подпольщика, да еще большевика. Его можно было принять за церковного старосту, волостного старшину, лабазника, за удачливого земского деятеля, вышедшего на покой, и назвать болваном всякого, кто бы заподозрил в этом бородатом, розовощеком, пузатом старике внутреннего врага Российской империи.
Емельян Кузьмич Матушкин был человеком вне подозрения. И если он был в чем-то замечен, то разве только в неразборчивом гостеприимстве и неумеренном хлебосольстве.
В те дни, когда Анна Семеновна лечила "затянувшееся воспаление надкостницы", встречаясь с подпольщиками, новоявленный предприниматель штемпельщик Киршбаум налаживал коммерческие знакомства, избегая ходить по тем улицам, где жили люди, которые будут создавать вместе с ним подпольную типографию.
Между тем в полицию поступали самые приятные для Киршбаума сведения, чему он способствовал на каждом шагу, помогая не очень хорошо маскирующимся агентам. Одному из них он пообещал выбить зубы, если он еще раз посмеет сказать при нем хотя бы одно плохое слово о господине Вишневецком Ростиславе Робертовиче, который непременно будет вице-губернатором. Потому что господин Вишневецкий Ростислав Робертович не просто большой ум, но и большое сердце настоящего русского дворянина, умеющее чувствовать и барина, и мужика, и даже такого, как бездомный штемпельщик Киршбаум. Такие губернаторы, и только такие, как господин Вишневецкий, нужны русскому и всякому народу великой империи.
Пристав
– Хватит искать чертей в кадильнице, у нас есть поважнее дела, сказал пристав своему помощнику по негласному надзору и принялся распекать его за "нераскушенный орешек", за Валерия Всеволодовича Тихомирова, высланного из Петербурга в Мильву.
– Уже полгода, и ни одного дельного донесения, ни одной зацепки.
Помощник пристава по негласному надзору молчал, опустив голову. Иного ему и не оставалось.
Тихомиров - юрист по образованию, столбовой дворянин по происхождению, опасный, но неуличенный внутренний враг империи - жил в доме своего отца, генерал-лейтенанта в отставке, тоже подозреваемого в неверности государю, жил, не давая полиции даже самых малейших поводов для подозрения его в причастности к политической деятельности. И даже сам отец протоиерей, бывавший в доме у генерала Тихомирова, отзывался об его сыне Валерии как о человеке, "пострадавшем по облыжному доносу завистников его уму и простоте, свойственной настоящим сынам высшего сословия".
А между тем Валерий Всеволодович уже дважды "пломбировал" здоровый зуб в те же дни и часы, когда Анна Киршбаум лечила "затянувшееся воспаление надкостницы" в зубоврачебном кабинете Варвары Емельяновны Матушкиной.
А рабочая Мильва жила по заводскому свистку. Первый свисток просыпайся, второй - беги на завод, третий - начинай работу. С третьим свистком закрываются ворота проходных.
Ранним утром оживают улицы Мильвы, и особенно те, что ведут к заводу. По ним проходит много рабочих. Смотря по году. Если большие заказы в этом году - завод берет на работу из ближайших деревень и пришлых издалека. А если мало заказов - увольняют и коренных, местных.
Ходовая улица и Большой Кривуль, на углу которых стоит приземистый двухэтажный зашеинский дом, особенно шумны в этот утренний час. Здесь сливаются людские потоки со всех улиц по эту сторону пруда и текут шумной лавиной к главной проходной.
Екатерина Матвеевна прикрывает окна, чтобы гулкое топанье ног по звонким деревянным тротуарам и голоса рабочих не разбудили Маврика. Но стекла окон не предохраняют от шумного говора, и Маврик слышит сквозь сон это с детства привычное оживление, и оно не будит его.
Вчера он вместе с ребятами тоже решил работать на заводе, как только подрастет. Толя Краснобаев сказал, что после окончания городского училища, а затем судового будет техником. Сеня, его брат, пойдет к отцу в механический цех и станет токарем на самоточке. А Маврик и Санчик пойдут в судовой цех и начнут нагревать заклепки, а потом будут строить шаланды, землечерпалки, а может быть, заводу дадут заказ на большой пароход. Давали же. И Толя Краснобаев уверен, что дадут.
Жить Маврик будет по свистку, как все, и если он просыпается теперь в восемь часов, то только потому, чтобы не огорчать тетю Катю.