Детство Левы

Минаев Борис Дорианович

Вот это мгновение я тоже хорошо запомнил.

Гильзы. Золотые. Плотно и гладко пригнанные друг к другу. Потом солдат чем-то щёлкнул и гильзы выпали на ладонь. У меня сладко и очень больно заныло в животе. Глаза заслезились. Это было так здорово и страшно, что мне даже как-то захотелось вдруг домой, сесть в туалет и не вылезать. А с другой стороны, тут было что-то такое настоящее и ослепительно новое, настолько яркое и новое, что я мог бы, наверное, что хочешь сделать за эти гильзы.

— Дай одну, дай одну… — заныли все.

Солдат, глядя

разными глазами в разные стороны, тщательно убрал гильзы в обойму, обойму в приклад и пистолет в кобуру.

— А ты? — спросил он меня.

— А он ничего, — хихикнул кто-то.

— Тогда пошёл отсюда… — и солдат выругался.

Я протянул ему свои потные двадцать копеек и пятачок.

Солдат осклабился и взял монеты у меня из рук своими жёсткими пальцами — одну за другой.

— Кто ещё? — спросил он. Все молчали.

… После этого случилась странная вещь. Он поднял ногу и носком огромного сапога легонько ткнул меня в бедро. И мы в ту же секунду очутились на улице — все пятеро или шестеро.

Было очень обидно. Но всё-таки наслаждение от того, что мы увидели, было так огромно, что никто не сказал о солдате ни одного слова. Все говорили о другом.

— Пятьдесят метров прицельного боя, — сказал Колупай не очень понятную фразу.

— А не прицельного? — спросил я.

— А не прицельного… — задумался Колупай. — Ну метров двести, скорее всего.

Потом все повернулись и стали смотреть на Сурена.

— Сурен, ты рубль принёс? — сурово спросил Колупай.

…В следующий раз пистолет держал Сурен. Это стоило ему два рубля за двенадцать секунд.

Потом мы сложились по пятьдесят копеек вместе, и держали пистолет втроём или вчетвером.

С каждым разом солдат становился всё грубее.

— Так, хватит, — сказал солдат на третий или четвёртый раз. — Мне ваши копейки… — и он опять выругался. — Воруете у мамок, щенки. Давайте так. Или значки. Или червонец (десять рублей). Мне вообще-то значки больше нужны. Вот такие, как он принёс, — он кивнул на Хромого. — Или… чтоб я вас больше не видел.

И он опять пнул сапогом, и мы вылетели наружу.

— Что я ему, украду, что ли… — плаксиво сказал Колупай.

И мы затихли. Власть оружия была так велика, что солдат не казался нам ни злобным, ни жадным. Он брал справедливую мзду за свой риск и за нестерпимое счастье обладать настоящим оружием.

Если бы кто-то из нас решился рассказать об этом родителям — солдату было бы очень плохо.

Но никто не рассказал.

У нас просто не было денег… Наверное, к нашему счастью.

Через два дня Сурен вышел во двор довольно-таки побитый и несчастный. Свои два рубля он тогда украл. Солдат оказался прав. Сурена не стали жалеть. Все стали просить Хромого обменять значки.

Коллекция Хромого была действительно велика. Тогда значки собирали многие — города-герои, спортобщества, разные страны, фестивали и так далее.

Хромой собирал вместе с отцом.

Он отказался.

Колупай

так страшно хотел ещё раз подержать пистолет, что начал мучить Хромого морально и физически: он его щёлкал по голове, изображал его походку, плевал ему прямо под ноги и вообще вёл себя плохо. Хромой молчал и терпел.

Наконец кто-то где-то достал старый-старый гвардейский значок, совершенно исцарапанный и измятый. Эмаль от него отскоблилась, булавки не было, и кто-то умудрился даже слегка его изогнуть.

Мы пришли к будке и начали стоять.

Когда наступил мёртвый час, солдат вышел и сразу понял, что мы принесли не то.

Посмотрев гвардейский значок, он молча отдал его обратно. И мы поняли, что это всё.

— Вы сюда больше не ходите, — сказал он. — А то застрелю.

…Солдат, конечно, пошутил.

Я потом понял, что рядом с их штабом было общежитие телефонного техникума, там жили одни девчонки, и по ночам и вечерам эти солдаты могли с этими девчонками через забор общаться, разговаривать и, может, даже ходить в гости… Да и увольнительные в то суровое время существовали. Всякие танцы. Всякие кино. Так что наши значки были солдату действительно очень нужны. Но всё это я понял потом.

А тогда мы бежали так быстро, что всё у меня мелькало перед глазами, и когда я взлетел на шестой этаж, позвонил в дверь длинным-длинным звонком и рухнул прямо на пол в коридоре и мама спросила меня:

— Что? Что? Ну говори скорее… — ничего я не мог ей ответить. У меня стучало сердце.

А когда в пятый день каникул мы с Колупаем вышли из нашего двора, мы вдруг увидели этого солдата.

Он стоял у будки и звал нас.

Но мы к нему не подошли. Помотали головой. Нет, мол, извини. Пока. И пошли себе дальше по Большевистской.

А он остался стоять — растерянный и грустный. Поговорить, наверное, хотел.

Плохой солдат…

ФУТБОЛ

— Ну разве это называется футбол! — не раз говорил мне Сурен. — Это вообще издевательство! Ворота поставить нельзя, сплошной голый асфальт! Ходят люди — туда-сюда, туда-сюда… Слушай, Лёва, иду в атаку, отдаю тебе пас, ты заносишь ногу для кинжального удара… Бац! Прохожий. Или прохожая (женского пола). Ты попадаешь в него (в неё) мячом. Гола нет. Игры нет. Неприятность есть.

Вторая проблема — пыль. Ты меня слушаешь, Лёва? Футбол — это игра здоровых людей. Это чистый воздух. Это трава. Ну в крайнем случае грунт. Но не асфальт! Асфальт — это страшная пыль… Это кашель… Это одышка… Это растяжение связок… Это перелом ноги… Это перелом руки…

— Это печень! Это почки! Это желудок! — закричал я. — Ну хватит, Сурен! Что ты заладил одно и то же!..

— Но есть ещё третья проблема, Лёва! — сказал Сурен после некоторой паузы. — У нас совершенно не растёт мастерство!