Детская библиотека. Том 9
Шрифт:
Лекарь был человеком суровым и злым и мучил мальчика; так, если тому случалось по оплошности сказать какому-либо гостю: «Салем алейкюм!» — он бил его палкой, ибо следовало говорить: «Votre serviteur».[8] Ему было запрещено думать, говорить, писать на родном языке, — пожалуй, он мог на нем только грезить; возможно, он и совсем позабыл бы свой язык, если бы в том городе не жил один человек, оказавший ему большую поддержку.
Это был весьма ученый старик, понимавший многие восточные языки: арабский, персидский, коптский, даже китайский — все понемножку, в том краю его почитали чудом учености и платили ему большие деньги, дабы он обучал этим языкам других. Этот человек звал к себе
Зала была вся уставлена искусно выращенными деревьями: пальмами, бамбуками, молодыми кедрами — цветами, встречающимися только в странах Востока. Пол был устлан персидскими коврами, у стен лежали подушки, а франкских стульев и столов не было вовсе. На одной из подушек восседал старик-ученый; вид у него был совсем не тот, что обычно: голову обвивала, в виде тюрбана тонкая турецкая шаль; седая привязанная борода спускалась до пояса и ничем не отличалась от настоящей почтенной бороды любого досточтимого мужа. Одет он был в мантию, переделанную им из парчового утреннего халата, в широченные шаровары и желтые туфли, и хотя вообще отличался миролюбивым нравом, в эти дни он нацеплял турецкую саблю, а за кушак затыкал ятаган, разукрашенный поддельными камнями. Он курил трубку в два локтя длиной, а прислуживали ему слуги, также одетые в персидское платье, и у многих из них лицо и руки были вымазаны в черную-краску.
Сперва все это казалось юному Альмансору очень странным, но затем он понял, что те часы, которые он проводил у старика, приноравливаясь к его желаниям, пошли ему на пользу. У лекаря он не смел сказать и слова по-египетски, а здесь запрещалась франкская речь: входя, Альмансор произносил приветствие, на которое старик-перс отвечал с большой торжественностью; затем он делал знак юноше, чтоб тот сел рядом с ним, и принимался болтать на персидском, арабском, коптском и на других языках вперемежку, и это он называл восточной беседой. Около стоял с большой книгой слуга, изображавший по заведенному в эти дни порядку невольника, книга же эта была словарем, и когда старику не хватало слов, он делал знак невольнику, быстро находил то, что хотел сказать, и затем продолжал свою речь.
Рабы же приносили в турецких сосудах шербет и другие лакомства, и чтобы угодить старику, Альмансору достаточно было сказать, будто все у него заведено по восточному обычаю. Альмансор прекрасно читал по-персидски, а это старик почитал великим достоинством. У него-было множество персидских рукописей; он заставлял юношу читать их вслух, сам внимательно повторяя за ним каждое слово, и, таким образом, примечал правильное произношение.
Для бедного Альмансора эти дни были сущими праздниками, ибо старик-ученый ни разу не отпустил его, не одарив; а часто он уносил с собой ценные подарки, деньги, полотно или другие нужные вещи, в которых отказывал ему лекарь. Так прожил Альмансор несколько лет в столице Франкистана, но тоска его по родине не улеглась. Когда же ему минуло пятнадцать лет, случилось событие, имевшее большое влияние на его судьбу.
Дело в том, что франки избрали своего главного полководца — того, который в Египте так часто беседовал с Альмансором, — своим королем и повелителем. Альмансор, правда, понял по пышным торжествам в столице, что происходит нечто в этом роде, но он не воображал, что король и есть тот самый человек, которого он видел в Египте, так как тот полководец был
— Салем алейкюм, Petit Caporal![9]
Тот с удивлением оглянулся, окинул юношу проницательным взглядом, подумал минутку, а затем сказал:
— Господи, возможно ли это! Ты здесь, Альмансор? Как поживает твой отец? Что делается в Египте? Что привело тебя к нам?
Тут Альмансор не выдержал, он горько зарыдал и сказал:
— Так ты, Petit Caporal, не знаешь, что учинили со мной эти собаки, твои соотечественники? Ты не знаешь, что я уже много лет не видал земли моих отцов?
— Не могу поверить, — сказал тот, и чело его омрачилось, — не могу поверить, что они потащили тебя за собой сюда.
— Ах, так оно и было, — ответил Альмансор, — в тот день, когда ваши солдаты погрузились на корабли, я в последний раз видел свою отчизну; они увезли меня с собой, и один военачальник, тронутый моими невзгодами, платит за мое содержание окаянному лекарю, который колотит меня и морит голодом. Слушай-ка, Petit Caporal, — продолжал он в простоте душевной, — как хорошо, что ты мне повстречался, ты мне поможешь.
Тот, к которому он обратился с такими речами, улыбнулся и спросил, чем может он ему помочь.
— Видишь ли, — сказал Альмансор, — стыдно мне что-либо просить у тебя; правда, ты всегда был добр ко мне, но я знаю, ты тоже человек бедный, и когда был полководцем, одевался всегда хуже других; судя по твоим сюртуку и шляпе, дела твои и сейчас не блестящи. Но франки недавно выбрали себе султана, и ты, конечно, должен знать кого-нибудь из его приближенных, может быть, агу его янычаров, или его рейс-эфенди, или его капудан-пашу? Знаешь ведь?
— Ну да, — согласился тот, — а дальше что?
— Ты мог бы замолвить за меня словечко, Petit Caporal, пусть они попросят франкского султана, чтоб он отпустил меня на волю, — тогда мне только нужно будет немножко денег на обратный путь; но, главное, обещай мне не проговориться ни лекарю, ни арабскому ученому.
— А что это за арабский ученый? — спросил тот.
— Ах, это странный человек, но о нем я расскажу тебе в другой раз. Если они что-нибудь проведают, мне не выбраться из Франкистана. Но согласен ли ты замолвить за меня словечко аге? Скажи откровенно!
— Пойдем со мной, — сказал тот, — может быть, я смогу быть тебе уже сейчас полезен.
— Уже сейчас? — в испуге воскликнул юноша. — Сейчас невозможно, не то лекарь изобьет меня, я тороплюсь домой.
— А что у тебя тут в корзине? — спросил тот, не отпуская его.
Альмансор покраснел и сперва не хотел показать, наконец он сдался;
— Видишь ли, Petit Caporal, мне приходится выполнять ту работу, что и последнему рабу моего отца. Лекарь — человек скаредный и ежедневно гоняет меня на овощной и рыбный рынок, до которого от нашего дома добрый час ходьбы, и мне приходится все покупать у грязных торговок, чтобы выгадать несколько медяков, так как там все немного дешевле, чем в нашем квартале. Вот гляди, из-за паршивой селедки, из-за горсти салата, из-за кусочка масла мне приходится ежедневно ходить два часа. Ах, знал бы об этом мой отец!