Дети
Шрифт:
Щелкнул замок ее сумки, рука ее достает серебряный карандаш, глаза ее рыщут вокруг. Дед понимает, отрывает угол газеты и дает ей – записать адрес.
– Я увольняюсь.
– Нет, не увольняешься, тебя увольняют! – хлопнула дверь. Вильгельмина навсегда покинула дом Леви.
– Посмотрите, оставила ли она уже дом, – не успокаивается дед.
Площадь пуста и безмолвна. Иногда еще раздается короткое и резкое карканье ворона, и снова – тишина. Вороны погрузились в дрему на ветках. Во многих окнах погасли огни. Дома опустели, жильцы ушли праздновать победу Гитлера. Все недвижно, кроме
– Все мы виноваты, – говорит садовник, обращаясь ко всем в комнате.
На втором окне опускаются жалюзи, и дед приказывает:
– Опустите все жалюзи. Пришла ночь, и все же опустите все жалюзи!
Когда все жалюзи в комнате деда опустились, он обратился к садовнику:
– Сделай это по всему дому. Закрой входную дверь, и не только на замок, но и на засов. Слышишь, на засов.
Тяжелый железный засов, висящий сбоку от входной двери, служил в давние дни бывших хозяев-аристократов. Затем поставили замок, и засов остался, как память старому стилю, ибо очень подходил к дубовой обшивке стен и рогам висящих чучел оленей.
Фрида пошла вместе с садовником, помочь ему запереть двери. Сначала заперли на ключ. Затем общими усилиями взялись за тяжелый засов. Медленно сдвигали его с места с раскрасневшимися от напряжения лицами, и старые их мышцы боролись с его тяжестью.
– Хопла! – Еще, последний раз, Фрида.– Хопла!
И засов закрыл дом аристократов, купленный дедом.
На заброшенную ферму весть о Гитлере принесла Гильдегард. В тот час последние блики дня уходили за грань заснеженных холмов. Животные ревели: не подали еду во время. Коротышка Биби, глухой Клаус и Шпац из Нюрнберга занимались погребением подохшего осла.
– Боже мой, – лила слезы Биби, как обычно, при этой церемонии, – только пару часов назад издавал рев, и вот уже – мертв.
– Гитлер – глава правительства! Не слышали? – послышался голос со стороны крутой скалы.
Это был голос Гильдегард, раздавшийся до того, как она возникла в поле зрения.
В панике осел был сброшен в яму. Шпац только что закончил собирать мотыгой комья земли, засыпая яму. Он застыл с широко раскрытыми глазами.
– Хватит возиться с мертвым ослом, – Гильдегард вырвала из рук Шпаца мотыгу и далеко отшвырнула ее, – собирайся в дорогу!
Шпац не шелохнулся. Одна рука его ерошила шевелюру, другая подтягивала штаны.
– Но чего это ему собираться в дорогу? – с жалостью спросила Биби. Она еще не видела Шпаца таким несчастным в момент похорон. – Именно, он там нужен, по всех этих воплях радости? Оставь его, Гильдегард и без него там будет достаточно празднующих людей.
– Езжай! Езжай! – продолжала кричать Гильдегард, – нельзя терять подвернувшийся случай. – Он сделал усилия сдвинуть ноги с места, поскользнулся на ошметках льда, упал, поднялся, пошел, и голос ее преследовал его. – Машина моя во дворе! Алло! Ты меня слышишь? Ключи я оставила в машине.
Не помылся, рваные одежды спрятал под пальто. Дрожащими руками пытался завести машину.
Около Чертова
– Острый кусок мела – начертать им навечно на скале дату, когда Адольф Гитлер взял власть над страной.
«В город! – Шпац завел машину. – В город. Надо торопиться – спасать Аполлона, еврейского куплетиста, сидящего в застенках. Не терять подвернувшийся случай».
– Но где я найду Бено, поэта Бено?
В огромном здании правительственного дворца все окна были темны, стекла покрыты пленкой льда, кроме одного окна, из которого шел ослепительный свет. В прямоугольнике окна белело, как мел, лицо, на котором чернели усики и глаза. Темные глаза не двигались, устремленные в одну точку, словно старались ее загипнотизировать. Шпац на тротуаре с противоположной стороны улицы тонет в людской массе, но ему кажется, что глаза человека в окне устремлены на него. Где здесь Бено? – борется он бормотанием с этим гипнотизирующим взглядом и белым лицом.
– Хайль Гитлер! – несется массовый рев.
На тротуаре толкутся множества людей. Противники, поклонники, любопытствующие. Шпац из Нюрнберга между ними. Головы, головы, и над ними, в окне, темные гипнотизирующие глаза. Факельное шествие. Языки огня пылают в ночной мгле. Процессия останавливается под окном, факелы тянутся к вождю. В окне пунцовеет бледное лицо, покрывается возбуждением и хмуростью, и ореол пламени добавляет темноту его глазам. Они преследуют Шпаца, только его, среди всех только его.
– Да здравствует вождь! Германский вождь германского народа! Да здравствует Адольф Гитлер!
– Поднять руки! Все поднимают вверх руки! – приказ, неведомо кем поданный, режет по живому. Руки перед ним, руки сзади, слева, справа. И все – в сторону лица в окне, белого, безмолвного, окаменевшего. Но рука машет, в ней сила. Она обращается к множествам на тротуарах. Она тоже взметена.
– Хайль Гитлер!
«Глупо искать здесь Бено».
– Иисусе Христе! Я дожила до этого мига! До этого великого мига! – рыдает от счастья женщина за спиной Шпаца, который пытается сбежать из толпы, пробиться локтями, движимыми «силой отчаяния». Добрался до конца тротуара. Вокруг шаги марширующих колонн, флаги – берлинский бело-красный, и нацистский – черный, со свастикой.
– Черный, белый и красный – это наш флаг! – разливается песня по шоссе и тротуарам.
«Словно природа и событие объединились в эту ночь».
– Хайль Гитлер!
«Здесь Бено не найти», – продолжал Шпац цедить слова перед белым лицом в окне.
– Макс, – провозглашает женский голос, – если у нас родится сын, я назову его Адольфом.
Переступание ног, толкотня, расталкивание. Парни несут черно-белые флаги, и на каждом большими буквами имена погибших за дело Гитлера.
– Смирно! Отдать честь и уважение погибшим! Прижать руки к бедрам!