Дети
Шрифт:
– Я заинтересовался этой скрипкой.
– Вы скрипач? – удивлен старик.
– Нет. Не я. Моя жена. Это для нее.
– Господин, в витрине настоящая скрипка Страдивариуса.
– И как она попала к вам?
– Это была моя скрипка. В молодости я на ней играл.
– И теперь вы ее продаете?
– Не просто продаю. Ни за какую цену в мире я так просто ее не продам. – Глаза старика горят и освещают странным светом его сухое, в глубоких морщинах, лицо. Его подагрические руки сложены на груди как в молитве.
– Просто так – ни за какие капиталы в мире...
– И каковы
– Талант, сударь, настоящий талант.
– Можно мне задать вам вопрос. Вы были в молодости скрипачом, почему перестали им быть? И почему выставили скрипку на продажу?
– Да, я играл на скрипке, но большим скрипачом не был. Когда я осознал отсутствие таланта, оставил музыку. Искусство нечто иное, чем жизнь В жизни посредственность побеждает, искусство не знает посредственности. Или величие, или ничтожество. Компромиссов нет. Человеку без искры Божьей, следует опустить голову перед великими талантами.
– И вы выставили скрипку в витрине?
– Только это и оставалось мне сделать, сударь, выставить скрипку на всеобщее обозрение, и ждать того, кто действительно будет достоин это чудесного инструмента.
– И если такой явится, вы его распознаете?
– Распознаю, сударь, распознаю. Это приходит само собой. Ты слушаешь мелодию, текущую из-под руки, и в сердце одно единственное ощущение, – что мир полон чудес. Это и есть настоящее искусство, пробуждающее в обычном человеке чувство истинного чуда.
Запах варящейся капусты пришел из дома напротив. Запах нищеты. У старика обтрепанная одежда, старые башмаки.
– И вы действительно будете терпеливо ждать?
– Буду ждать, – отвечает старик, – терпеливо буду ждать, пока явиться достойный.
– А если не будет у него необходимой суммы?
– Я отдам ее ему на любых условиях. Если он большой музыкант, я отдам ее ему на любых условиях.
– А чем вы живы?
– Чиню музыкальные инструменты. Настраиваю фортепьяно.
– И этого достаточно?
– Так себе. Большинство обломков я выкупил, у тех, кто принес мне на починку свои инструменты. Я знаю чувство музыканта, который отдает инструмент навсегда.
– Я очень заинтересован в этой скрипке, – говорит Эрвин.
– Для вашей жены?
– Для жены и не для нее. Для человека, который придет к вам и выполнит все ваши условия. Разрешите оставить вам аванс...
– Приходите с женой. Проверим ее талант.
– Может, с ней, а может, без нее. Однажды придет к вам кто-то достойный вашей скрипки. Мои деньги, может быть, принесут ему пользу.
– Нет! Почему вы хотите это сделать? Я не нуждаюсь в пожертвованиях. Сказал же вам. Если придет один такой, я вручу ему скрипку и без ваших денег.
– Пожалуйста, прошу вас. Дайте мне поучаствовать в вашем ожидании достойного.
Старик отступил. При виде чужака, стоящего в его магазине, глаза которого не в силах скрыть страдание, говорит примирительно:
– А если человек не придет?
– Придет. Обязательно придет. Нет никакого сомнения, что когда-нибудь придет сюда достойный! Придет! – закричал Эрвин и швырнул кошелек на стол старика, между обломками инструментов. Остались у него гроши, чтобы добраться до здания компартии.
Глава двадцать пятая
– Гитлер – глава правительства! – пронизывает голос все пространство дома, долетев и до деда. Голос принадлежит Фердинанду, который обычно разыгрывает домашних, и потому дед не относится всерьез к праздничному выражению его лица. Дед возвращается в широкую двуспальную, при жизни бабки супружескую, кровать с балдахином.
– Снимите обувь, уважаемый господин, – говорит ему Фрида, которая тоже не обращает внимания на «розыгрыш» Фердинанда.
Она очень занята вязанием шерстяных носков для деда, и пришла их примерить. Это не такое простое дело. Речь идет о соревновании между ней и Агатой, которая также как и Фрида каждую зиму вяжет теплые носки для деда. Ящик у деда на усадьбе набит шерстяными носками, как и ящик в шкафу здесь, в его комнате. Лицо деда светлеет, ибо совесть его нечиста. Дед ненавидит шерстяные носки и вообще не пользуется ими. Но теперь, в постели, он старается делать вид, что доволен носками, связанными Фридой, и она делает ему замечание:
– Уважаемый господин, почему вы ходите в тонких шелковых носках в такой холод! Это же смертельно опасно.
Дед обычно торопится в таком случае попросить прощения у Фриды. Сейчас он этого не сделал, хотя и снял обувь, но ногу для примерки Фриде не протягивает.
Снова крик разносится по всему дому, на этот раз – голос не только Фердинанда:
– Гитлер – глава правительства!
Дверь распахивается, и на пороге стоит Гейнц, черный ворон семьи, предвещающий недоброе, а за ним длинным хвостом тянутся все домочадцы.
– Дед, честь имею сообщить, у нас новый глава правительства – Гитлер!
Дед сворачивается в постели, и балдахин весь сотрясается. В одном ботинке и одном носке он предстает семье, подозрительно поглядывая на вестника несчастья, внука своего Гейнца. Нет! Не так быстро он поверит Гейнцу! Оглядывает комнату, видит множество тумбочек, шкафов, комодов, в которых лежит огромное имущество бабки, словно хочет набраться сил от этой вещественности бабкиных богатств – и тогда его хмурый взгляд возвращается к внуку Гейнцу, но за его спиной он видит Зераха, глаза которого горят, как никогда еще не горели в доме Леви. И голова его кивает в сторону деда столь утвердительно, что сомнения нет.
– Что вдруг! – роняет дед.
И только один голос раздается в пустоте потрясенной комнаты – дребезжащий старческий голос садовника.
– Не вдруг, уважаемый господин.
– Вдруг! – гремит дед, и всем окружающим кажется, что еще никогда он так не гремел. – Ведь на последних выборах он потерял два миллиона голосов!
Только несколько дней назад его выгнал президент, сказав перед всей нацией, что этот капитан-профан не будет главой правительства этой страны!
– Гитлер» Кому он нужен! – громко поддерживает его Фрида, держа в руках недовязанный носок.