Дети воды
Шрифт:
И вот они перед ним, десятки и сотни, одни такие же, как Том, другие поменьше, третьи побольше, и все в белых купальничках. Узнав, что у них появился новый товарищ, они кинулись обнимать и целовать Тома, а потом стали плясать вокруг него, и Том почувствовал себя совсем счастливым.
— Домой, домой! — наконец закричали все хором. — Домой, или начнется отлив и мы окажемся на суше! Мы выправили все погнувшиеся водоросли, выровняли песок, разложили на место камни, уложили на место ракушки, так что и следов от бури не осталось.
Вот почему пруды, образовавшиеся среди морских камней,
А где же дом детей воды? На волшебном острове, конечно.
Остров зарос кедрами, на нем живут всевозможные птицы, его овевают все ветерки света, возле него водятся все рыбы моря, а в пещерках под его берегом живут дети воды. А феи воды учат их всему, что может пригодиться в их жизни.
Да, там были тысячи детей — куда больше, чем сумел бы сосчитать Том, и даже больше, чем сумел бы сосчитать ты. Там были дети, не знавшие радости на земле, потому что их грубые матери пили и ругались, как мужчины, и совсем не заботились о детях; там были дети, которых постоянно колотили их отцы; там были дети, которых никто не воспитывал раньше и ничему не учил; и дети, погибавшие раньше от болезней; все маленькие дети, которых бросают без присмотра, и они могут опрокинуть на себя кипящий чайник, или упасть в очаг, или умереть с голоду в заброшенных полуразрушенных домах, или замерзнуть от холода в парке; дети, погибавшие от холеры и скарлатины, от всего того, что дети и знать не должны — и не будут знать, я верю, наступит такой день, когда все взрослые станут заботиться обо всех детях! Там были дети, погибавшие во время войны, дети, которых колотили жестокие учителя в школах… Там были дети, никому не нужные раньше, и всех их забрали сюда феи и воспитывали их, и присматривали за ними, и учили их добру.
Хотелось бы мне рассказать тебе, что теперь, когда у Тома появились друзья, он делал только добро, но увы! Нет, от плохих привычек так легко не избавиться. Он пугал крабов, тормошил ракушки, чтобы они раскрылись, и щекотал кораллы, чтобы они закрылись, — словом, он всем не давал покоя, не трогал лишь водяных змей, потому что с ними шутки плохи. Он даже совал в рты анемонам маленькие камешки, чтобы они подумали, будто наступил час обеда. Да чего он только не творил!
Дети предупреждали его:
— Смотри, скоро появится миссис Воздаяние, ей это не нравится!
Но Том не обращал внимания на их слова, пока…
Да, вот это была дама так дама! Едва дети увидели ее, они выстроились рядком, поспешно расправили одежды и пригладили волосы, а руки заложили за спины — точь-в-точь так, как бывает, когда в школу является инспектор.
На ней была черная шляпа, черная шаль, большие зеленые очки на большом загнутом носу, а в руках у нее были розги. Она была так уродлива, что Тому захотелось скорчить ей рожу, но он не решился — из-за розог, конечно. Знаешь, что такое розги? Это такие гибкие березовые прутья, в старое время детей секли ими за малейшую провинность, даже в школе.
Она смотрела на детей, переводя взгляд с одного на другого, и хотя она молчала, но видно было, что она довольна. Потом она принялась раздавать гостинцы — морские яблоки и апельсины, морские тянучки и леденцы, а самым лучшим она выдавала
Ты что, не веришь мне? Ну так приходи посмотреть!
А Том смотрел на гостинцы, пока глаза у него не округлились и во рту не появились слюни. Он все ждал, когда же настанет его черед, и он настал. Старая дама подозвала его к себе и быстро сунула ему в рот… холодную твердую гальку!
— Как же вы жестоки! — закричал Том, плача от обиды.
— А ты жестокий мальчик, — отвечала она. — Ты кладешь анемонам в рот гальку, вот и я поступила с тобой так же.
— Кто вам рассказал? — спросил Том.
— Ты сам, — ответила миссис Воздаяние.
Том ведь даже рта не раскрывал до сих пор, и очень удивился.
— Да-да, каждый из вас все сам мне рассказывает, и я точно знаю, кто что натворил. И не пытайся что-то от меня скрыть. Иди, мой милый, веди себя прилично, и я больше не буду класть тебе в рот камешки — если ты перестанешь совать их в рот другим живым существам.
— Но я же не знал, что им от этого плохо! — закричал Том.
— Что ж, теперь ты знаешь. Да, я постоянно слышу от людей те же слова и постоянно отвечаю: может быть, вы не знаете, что огонь обжигает, но это не значит, что он вас не обожжет; если вы не знаете, что грязь порождает болезни, это не значит, что вам удастся их избежать. Вот и твой приятель-омар не знал, что не стоит забираться в ловушку, да ведь забрался н не мог вылезти.
«Ой, она и правда все знает!» — подумал Том. Так оно и было.
— Ты кричишь, что не подумал, но это не значит, что ты избежишь наказания за дурной поступок. Правда, наказание не столь велико, как в тех случаях, когда человек знает и все равно делает дурно (и тут она посмотрела на него, и глаза у нее оказались очень добрыми).
— Не слишком ли вы суровы к бедному ребенку? — спросил Том.
— Нет, я же твой лучший друг. Видишь ли, уж так я устроена — не могу не наказать за дурное. Мне это совсем не нравится, и мне всегда вас всех жаль. Но так я устроена от природы. Я похожа на заводскую машинку, у которой внутри пружинки, завели — надо двигаться, пока завод не кончится.
— А давно ли вас заводили? — поинтересовался Том. Хитрюшка подумал, что, может быть, завод когда-нибудь кончится, и тогда его проделки останутся безнаказанными. Граймс ведь забывал иной раз завести часы, когда поздно приходил из трактира, может, и ее тоже забудут подкрутить?
— Давным-давно, так давно, что я и сама не помню, когда это было, меня завели на всю жизнь.
— Надо же, видно, долго же им пришлось вас делать, и длинная же понадобилась пружина! — сказал Том.
— Никто меня не «делал», малыш. Я буду жить столько же, сколько сама Вечность, хотя я так же молода, как само Время.
И тут на лице удивительной дамы появилось очень интересное выражение — серьезное, грустное, но очень-очень доброе. Она подняла глаза наверх, глядя вдаль, за моря, за небеса, далеко-далеко, и на лице ее, на губах заиграла такая терпеливая, такая нежная улыбка, что Том перестал считать ее уродиной. Он улыбнулся ей, и удивительная фея спросила:
— А ты ведь считал меня уродиной, да?