Дети века

Крашевский Юзеф Игнаций

— Возьмите, — сказал он. — Это ваше наследство, вы имеете на него право. Ступайте… желаю вам успеха.

— Я ничего не хочу, — прошептал смущенный Лузинский.

— Довольно, — прервал доктор, — берите, что дают, берите без стыда и без благодарности. Вы указали мне, что это уплата долга…

Видя, что Валек не брал денег, взволнованный доктор бросил их ему на руки, почти запихнул за рубашку и хотя слегка, однако, решительно толкнул его к двери.

— Прощайте — и навсегда, — сказал он.

Фразу эту

он повторил еще раз, тише, и бледный, расстроенный опустился на диван. Но вдруг, словно ему пришла какая-то неожиданная мысль, он схватил стоявший перед ним колокольчик и сильно зазвонил. Через минуту старый слуга появился у двери.

— Пан Лузинский, — сказал Милиус, — должен немедленно уложиться, взять, что хочет, и переехать куда ему угодно. Понимаешь? — продолжал он, обращаясь к слуге, который стоял остолбенелый. — Воля моя неизменна. Он сам этого желал. Позови извозчика, выпроводи пана Лузинского, запри его комнату и не отворяй ее никогда!

Слуга ничего не понимал, ибо очень хорошо знал, как его господин любил воспитанника.

— Повторяю, что приказание мое должно быть исполнено, — прибавил Милиус. — Пан Лузинский теперь свободен, ибо опека моя над ним окончилась.

Он говорил это таким необыкновенно взволнованным голосом, так горячо, что старый слуга инстинктивно бросился к столу, налил стакан воды и молча поднес его доктору.

Увидав этот немой намек, Милиус грустно улыбнулся и со слезами на глазах потрепал по плечу старика, взял стакан и медленно выпил его.

Усевшись снова на диван, он сказал уже голосом несколько более спокойным:

— Ступай, добрый Петр, и распорядись, как приказано.

— Сегодня? — спросил слуга.

— Немедленно, сию же минуту.

Опершись головой на руку, бедняга задумался; Петр, который только что было вышел, возвратился и проговорил тихо:

— Пришел больной.

— Больной? Где? — спросил быстро Милиус. — Это Господь Бог посылает мне его в подобную минуту. Проси!..

Слуга отворил дверь, и в комнату вошел незнакомец, которого мы видели на кладбище.

Доктор видывал его издали, слышал о нем городские сплетни, но близко встречался с ним впервые. При взгляде на это бледное, мраморное, неподвижное лицо доктор стал в тупик, ибо вследствие долговременной практики он привык сразу разгадывать человека; но здесь взор его встретил какую-то непонятную таинственность.

Незнакомец одет был не щегольски, но платье его отличалось каким-то необыкновенным покроем. Доктор сделал несколько шагов ему навстречу.

— Извините, — сказал гость таким же неприветливым голосом, как и его физиономия, — может быть, прихожу не вовремя, но будучи здесь всем чужой…

— У меня нет назначенных часов, — отвечал вежливо Милиус. — Все время доктора принадлежит больным. Вы нездоровы?

— Да, нездоров немного, и сейчас расскажу в чем дело, — молвил

незнакомец. Потом взял стул и уселся.

Между тем взор его быстро и незаметно пробежал по лицу доктора.

— Хоть это и не идет к делу, — прибавил он, — но считаю обязанностью представиться. Мое имя и фамилия Ян Вальтер. Семейство мое родом из Германии, но я воспитывался здесь, то есть в здешнем крае, а не в городе, куда приехал первый раз в жизни. Очень молодым отправился я за границу и служил медиком в английском флоте.

— Значит мы товарищи! — подхватил Милиус и подал гостю Руку.

Тот пожал ее.

— Да, товарищи, — отвечал Вальтер. — Изнуренный службою в Индии, в колониях, я захотел отдохнуть, возвратиться в край, где провел молодость, и так как этот городок показался мне тихим и спокойным, то я и выбрал его местом постоянного жительства.

Милиус слушал, но так как был еще сильно взволнован недавним объяснением с воспитанником, то и не обращал большого внимания на слова гостя; он покачивал головой, а думал о Валеке.

— Да, — здешний климат здоров, — сказал он рассеянно, — конечно, здоров для нас, но кто привык к другому, теплейшему климату…

— Действительно, я не знаю отчего это, — отозвался Вальтер. — Я удачно переносил во время моих путешествий перемену климата, пищи, воздуха, общих условий жизни человека, и мне казалось, что, возвратившись в край, в котором родился, мне легко было бы акклиматизироваться в нем. Между тем чувствую себя нездоровым.

— Что же у вас за болезнь? — спросил Милиус.

— Скорее это расстройство нервов, общее изнеможение. Милиус начал внимательно осматривать незнакомца.

— Мне кажется, — сказал он после некоторого молчания, — что единственной причиной этого состояния служит перемена подвижной, деятельной жизни на сидячую, одинокую, без постоянного занятия. Часто человеку кажется, что довольно только насытить тело, дышать здоровым воздухом, обеспечить себе спокойствие, которое называется отдыхом, и он может жить, не имея больше ни в чем надобности. Между тем как мы обречены на труд, который необходим для нас; потому-то и видишь людей, которые мечтали об отдыхе, а находили в нем болезнь и расстройство организма. Вероятно, жизнь вели вы деятельную?

— Весьма деятельную, — отвечал Вальтер. — Морская служба, беспрерывные путешествия, постоянно новые страны, возбуждающие научное любопытство и любовь к естественной истории, — не давали мне отдыха.

— И так единственным лекарством для почтенного товарища была бы жизнь более деятельная, — сказал Милиус. — Знаете что — я охотно поделюсь с вами своими больными. Займитесь практикой.

Вальтер улыбнулся.

— Любезнейший доктор, — сказал он, — я не знаю края, отвык уже от него, практика мне надоела и я решительно не намерен к ней возвращаться.