Дети века

Крашевский Юзеф Игнаций

— Я же говорила тебе, что назло ей готова выйти хоть за лесничего.

— Тсс!

Сестры замолчали. Послышались шаги и веселый разговор. Эмма снова принялась за Ламартина. Люис действительно приближался по аллее с гостем, и был довольно смешон в своей изысканном костюме.

Искусно скроенное платье не могло скрыть горба; лицо его, хотя и красивое, отличалось злобным выражением, а движениями и походкой, подражая франтам, счастливее его сложенным, он добровольно делался смешным.

Вдруг лицо Люиса, раскрасневшееся после обеда, побледнело; он первый увидел

сидевших на скамейке сестер и догадался, что они нарочно сюда пробрались. Возвратиться назад не представлялось возможности, потому что могли бы возникнуть Бог знает какие догадки, а между тем он не знал, что делать.

Барон стоял на пороге беседки и с любопытством смотрел на девиц, очень хорошо зная историю дома; он желал знать, как поступит молодой граф в данном случае.

Люис обдумывал, графини притворялись, что ничего не видят. Эмма читала. Хитрый юноша слегка толкнул барона.

— Не будем мешать им, — сказал он. — Мои сестры, эксцентричные, любящие уединение и несколько одичалые. Представь себе, что мама не могла упросить их выйти сегодня к обеду.

Барон отступал как-то медленно, ибо, по-видимому, не хотелось ему уйти таким образом. Иза увидела маневр, догадалась о какой-нибудь проделке брата и из опасения, чтоб не скрылся гость, громко окликнула Люиса.

Девицы притворились, что за деревьями не видели барона.

— Люис! — позвала она. — Поди же к нам; не бойся, мы одни.

— A, — проговорил брат, кусая губы, — это какое-то чудо, что Иза не убежала. Пойдем.

Он в душе проклинал негодницу, — но приличие… "Ах и зачем было приводить его в сад?"

Войдя в беседку, он представлял гостя сестрам.

— Барон Гельмгольд Каптур, — сказал он.

— Извините, — сказал последний, — что мы так неожиданно прерываем ваше любимое уединение, ваше чтение.

— Ах, мы едва уже не начали зевать за книгой, — с живостью отвечала Иза. — Вы, господа, избавили нас от святотатства. Грех против поэзии задремать и зевать над подобным произведением. Приветствуем вас, как избавителей.

Люис побледнел, так не понравился ему этот смелый тон, который шел прямо вразрез с тем, что он сам говорил о сестрах минуту назад.

Но Иза готовила ему еще худшую неожиданность. Барон удивленный, подстрекаемый любопытством, посматривал поочередно на Изу и Эмму: на лице его невольно выражалось пламенное желание узнать ближе эти загадочные существа.

— Нет сомнения, — сказала Иза с живостью, поддерживая разговор, — что брат вел вас, барон, с целью показать красоты нашей местности. Не правда ли, братец?

Люис принужден был пробормотать нечто подтверждающее.

— В таком случае я заступаю его место, предугадывая, куда бы он повел вас. Идем!

Эмма молчала, но глаза ее не теряли времени: пристально смотрела она на гостя, и насмешливая улыбка блуждала на устах ее. Барон Гельмгольд как бы колебался с минуту.

— Я действительно люблю леса, — сказал он. — В Европе нет уже таких боров и дебрей, за исключением захолустий в итальянских городах, да некоторых диких ущелий в Германии. Лес имеет свою прелесть, красноречие, красоту и

поэзию.

— Довольно прочесть, что Мицкевич написал о нем в "Пане Тадеуше", — подхватила Иза.

— Все это хорошо на минуту, — сказал насмешливо Люис, — но это трущоба, в которой я не хотел бы жить. Признаюсь, я дитя Цивилизации девятнадцатого века и предпочитаю парижские бульвары самой поэтической пустыне.

— Не разделяю вашего мнения, граф, — прервал барон. — Бульвары хороши как временное развлечение, как любопытное зрелище, но жить я не умел бы нигде, кроме деревни.

— Совершенно согласна, — отозвалась Иза.

— А вы? — спросил барон у Эммы.

— Я тоже люблю деревню, но, может быть, потому, что знаю мало городов. Мы здесь воспитаны, и нас учили бояться столиц как адских вертепов.

"Какое красноречие! — подумал брат. — Как у них развязались языки".

— Здоров ли отец и выходил ли к обеду? — вдруг спросила Иза.

— Нет, — сухо отвечал Люис.

— А мать?

— Она тоже немного не здорова.

— И, конечно, она должна быть при старике, — сказала Иза с живостью, — потому что никому не уступает своего места. Знаете что, Люис: обстоятельства складываются таким образом, что мы хотели бы принести какую-нибудь пользу. Отец болен, мать занята, и потому мы просим вас к себе на чай.

Эмма покраснела при подобной смелости, Люис побледнел так, что барон мот догадаться о его гневе; но что же предпринять для отвращения удара, за который графу предстояло вытерпеть от матери сильную бурю?

Мщение следовало отложить подальше, но нельзя было отказаться от приглашения, тем более что барон благодарил уже с улыбкой радушных хозяек.

— Мы только помешаем вам своим обществом, — сказал он, — вы любите уединение.

— Конечно, приходится любить свою обстановку, — отвечала поспешно Иза, — но если бы мы страшно любили уединение к тишину, то столько имеем этого добра, что трудно израсходовать.

— Не могу надивиться твоей приветливости, сестрица Иза, — сказал сердито Люис, — но сколько раз ты сама говорила, что не любишь шума.

— Разве ты располагаешь прийти к нам на чай с шумом? — смеясь, подхватила Иза. — О, я не думаю этого. Тихая беседа… Вы из Варшавы? — обратилась она вдруг к барону.

— Да.

— И куда же едете?

— Полагаю возвратиться в Галицию, — отвечал барон, — уже довольно давно из дома, но не мог удержаться от соблазна увидеть незнакомые края.

— Как же вам нравится наша сторона? — спросила Эмма.

— Я в восторге.

— Из приличия, но не искренно, — прибавила Иза.

— Не верьте ему, сестрицы, он плут порядочный, — прервал Люис.

— Хорошо же вы, граф, меня рекомендуете!

Люис рассмеялся, но принужденно; он уже думал о последствиях своей неосторожности и о чае. Дело зашло так далеко, что надо было или идти во флигель, или просить сестер в палаццо. Мать могла еще поправить ошибку, пригласив всех к себе. Это немного успокоило Люиса.

Пользуясь его раздумьем, барон живо знакомился с графинями, которые весьма были ему благодарны за вежливость.