Дети века
Шрифт:
Барон Гельмгольд был оживлен, как каждый благовоспитанный человек должен быть в обществе, но за этой маской можно было заметить скуку и даже грусть.
— Ну, что же вы скажете об истории графини Изы с тем господином… как его?
— Лузинский.
— Да, Лузинский!.. Ну, что же вы скажете?
Пан Рожер пожал плечами.
— Это могло произойти лишь с отчаяния.
— Только бы из этого отчаяния не развилось другое, — заметил барон.
— О вас тоже говорили, — шепнул пан Рожер, — что графиня Эмма…
— О, в таком
И он взглянул на пана Рожера, который старался не обнаружить ни малейшего волнения.
— Извините, я думал еще об одном, но то…
Панна Идалия посмотрела на него грозно, и барон догадался, что поступил невежливо; он немедленно переменил разговор.
— Нет ли каких поручений в Варшаву? Я уезжаю туда, — сказал он.
— А, уезжаете? — отозвался пан Рожер.
— Да, сегодня или завтра.
В это время они приблизились к аптеке, но все были в дурном расположении духа; барону хотелось поправить как-нибудь неловкость, но не выпадало случая. Панна Идалия смотрела на него сердито, и кокетство заменила неутолимой жаждой мести. В душе ее так и отзывались слова барона: "странные супружества"…
Не успели войти в гостиную, как под предлогом переодевания и отдыха Скальская с дочерью отправились в свои комнаты. Пан Рожер и барон Гельмгольд остались наедине.
— Ну, — сказал барон, окинув взором Скальского, после некоторого молчания, — каково идут ваши дела в Папротипе с границами, с бабушкой Флорой, с хозяйством и так далее?
— Недурно, — отвечал Скальский.
— Что же вы скажете о моей оригинальной родственнице, а?
— Мне нравятся оригиналы.
— В таком случае — вы должны быть очень ею довольны, потому что она достаточно странна в своем роде. Мне говорили, что и вы ей также очень понравились.
И барон начал смеяться.
— Не знаю, — отвечал Скальский в смущении, — но был бы рад этому.
— Но я не советовал бы вам рассчитывать слишком на это, — отозвался барон. — Панна Флора, как нам известно, переменчивого вкуса. Приязнь свою к молодым людям иной раз она простирала даже очень далеко, а оканчивалось обыкновенно тем, что давала им отставку.
Пан Рожер не знал, что сказать.
— Я и не льщу себя надеждой на какие-нибудь особенные милости, — пробормотал он наконец.
— О, почему же? — сказал барон насмешливо. — Я на вашем месте попытал бы счастья; у бабы денег пропасть, и кто знает, не подвержена ли она и до сих пор мании супружества?
И барон испытующим взором посмотрел на Скальского, который бодро перенес этот выстрел. Несмотря на свои недостатки, пан Рожер имел столько благородства в характере, что не хотел лгать прямо и предпочитал выскользнуть из неловкого положения.
Он замолчал. Барон, однако же, имел, по-видимому, другие намерения и желал его выпытать, так что дальнейший
— Что касается меня, — воскликнул он, — то если б не близкое родство, и если б я имел счастье понравиться панне Флоре, чего, впрочем, не заслужил, я воспользовался бы!
Скальский еще молчал, но его молчание становилось более и более знаменательным.
— Признайтесь, пан Рожер, — прибавил барон, — женились бы вы на бабушке Флоре?
Подстреленный таким образом Скальский собрался с ответом; приняв холодный, презрительный, несколько недовольный вид, он сказал:
— Все мы, барон, дети своего века и женимся не для любви, не для "хижины и сердца", а из честолюбия и из-за денег… Не правда ли? Я не считаю себя лучше других; на женитьбу смотрю как на контракт, и должен стараться заключить его как можно выгоднее, а потому… если б бабушка Флора возымела счастливую мысль отдать мне руку, то за кого вы приняли бы меня, если б я отказался?
— Вы правы, — молвил барон. — Но, милейший пан Рожер, если бы случайно и могло совершиться нечто подобное, то неужели вы полагаете, что родственники бабушки, к которым имеет честь принадлежать и ваш покорнейший слуга, безропотно перенесли бы утрату ее состояния?
Скальский пожал плечами.
— Любопытно — как бы вы могли воспротивиться этому законным образом? Разве бабушка малолетняя?
— Конечно, мы бы не завели тяжбы, но если бы шесть внуков, пять, кроме меня, вызвали вас на поединок?
Скальский засмеялся.
— Я вышел бы только с одним, — сказал он, — у остальных отпала бы охота биться. Я стреляю ласточек на лету, а рублюсь мастерски.
Барон начал смеяться и подал ему руку.
— В таком случае дайте мне слово, что это басня.
— Что такое? Не понимаю! — воскликнул Скальский.
— В околотке говорят… как бы это сказать, не обижая вас… что вы имеете виды на бабушку… Дайте мне слово, что это сказка…
— Извините, барон, — отвечал гордо Скальский, — я у себя в доме и потому должен быть умеренным в своих выражениях. Скажу вам только, что ни за кем не признаю права вмешиваться в мои дела и требовать от меня в них отчета. Делаю, что хочу и отвечаю перед совестью и общественным мнением, но не позволю делать мне допросы…
— Я и не настаиваю, — прервал барон, — а делаю только замечание, что, отказывая мне в слове, вы тем самым подтверждаете догадки.
— А мне что до этого!
Барон прошелся но комнате, взял шляпу, издали поклонился вежливо Скальскому и вышел, не сказав ни слова.
Весь этот разговор заставил призадуматься Скальского, хотя он и доверял энергии панны Флоры и своей собственной; он надеялся, что если б даже им ставили препятствия, то это не только не затруднило бы брака, а, напротив, ускорило бы его.