Дети Шини
Шрифт:
– И что же они говорили?
– Что в твоём тихом омуте полно чертей, - он покачал головой и так весело улыбнулся, что эта насмешливая улыбочка разозлила меня даже больше, чем смысл слов. Но ссорится ещё и с Амелиным не хотелось.
– Значит я права. Теперь я у них главная злодейка.
– Вовсе нет. Якушин тебя даже защищал. Говорил, что у тебя обостренное чувство справедливости.
Было очень приятно услышать, что такое сказал именно Якушин.
– А что ещё они говорили?
–
– А ты сам, что думаешь?
– осторожно спросила я.
– А мне всё равно, - Амелин беспечно захлопал ресницами.
– Ты мне и так нравишься.
– Я же с тобой серьёзно разговариваю. Ты тоже считаешь, что я неправа?
– Нет. Я, конечно, так не считаю, - он согнул колени и придвинулся ближе ко мне, в голосе звучало участие.
– Ты абсолютно права. В тебе всё равно сидела эта злость на него. Лучше о ней было сказать. Всем от этого лучше и Маркову тоже. И вообще, сдерживаться вредно. Человек должен давать волю эмоциям. Кругом полно людей, поступающих не так, как нужно. И если их не ставить вовремя на место, то тогда они поставят тебя. Так, что всё правильно. Ты преподала ему хороший урок. Пусть больше не зазнается из-за того, что он умнее всех нас.
– Спасибо, - немного помолчав, сказала я.
– Хоть ты и говоришь ерунду, но хотя бы не осуждаешь.
– Само собой, - он довольно откинулся обратно на подушку.
– Я ведь хочу, чтобы ты ко мне переехала.
Его лицо выражало глубокое удовлетворение.
– Погоди, - нехорошее подозрение шевельнулось внутри меня, - ты сейчас это специально сказал?
– Не злись. Я по-любому на твоей стороне. Разве не это ты рассчитывала услышать?
– Я всего лишь спрашивала твоё личное мнение. Твоё собственное. Без тупого ёрничества.
Амелин изобразил огорчение:
– Ничего оно не тупое. Просто у меня об этом нет никакого мнения. Поэтому сказал то, за чем ты пришла.
– Ты всегда так делаешь? Или по каким-то неизвестным причинам решил доводить именно меня?
– Вообще-то всегда, - заверил он.
– Говорить то, что хотят от тебя услышать - это лучший способ понравится людям. Но я не собирался тебя доводить, глупенькая. Ты себе всё сама придумала.
Его голос и тон звучали так, словно издевка и не прекращалась.
И тут я резко вспомнила, с кем имею дело и что нужно совсем отчаяться, чтобы идти искать поддержку у суицидника. Лучше уж было оставаться с Сёминой. И только я встала, чтобы уйти, как дверь в мансарду со скрипом приоткрылась, и в комнату просочилась Настя с рыжей эмалированной миской и большой ложкой в руках. Над миской клубился густой пар, по воздуху растекся аппетитный запах вареной картошки.
– Тоня, ну мы тебя потеряли. Я уже и обед приготовила, а никто не знает, куда ты пропала, - сказала так, словно ничего и не произошло.
Волосы её высохли и красиво блестели на свету. И пока она опускала миску на тумбочку возле кровати, Амелин смотрел на неё
– Настя?
– Что?
– она остановилась.
– Я точно ещё не умер?
– Что?
– Сёмина испуганно вытаращила глаза.
– Что ты такое говоришь?
– Да, так. На всякий случай уточнил, - ответил он ей, а потом перевел глаза на меня.
– Вот, видишь, я же говорил, что ты всё себе придумываешь.
И в самом деле, никто не обижался. Странно, что это вообще пришло мне в голову. Если только Марков время от времени искоса поглядывал, но ничего не говорил. И вроде бы всё наладилось, но вечером случилось странное.
Все расползлись по дому и занимались чем-то своим. Герасимов заявив, что не может с утра до вечера жить колхозе и привык быть один, исчез в "зеленой" спальне. У Маркова оказалась с собой книжка и он, передвинув свой матрас к камину, завалился читать. Настя, которой Герасимов нашел в гараже растворитель для снятия лака, была изгнана красить ногти в неработающую ванну. Петров бродил по дому, разглядывал комнаты и отыскивал "интересные кадры".
Якушин сначала откровенно маялся, что не может вот так просто сидеть, и что сойдет с ума в этом доме, если не будет ничем заниматься. А после, вдруг придумал заменить перегоревшие лампочки в тех местах, где мы ходим, на горящие там, где это почти не нужно. Я же вызвалась ему помогать.
Было приятно наблюдать как он серьёзно и старательно что-то делает. По природе своей он всегда был похож на нормального парня, даже когда ходил обросший. Тогда, как многие мальчики и к одиннадцатому классу часто оставались тощими и худосочными, типа Маркова. Может Якушин и не занимался никаким спортом, но и без него выглядел вполне спортивно.
Поверх белой, с длинными рукавами футболки на нем была очередная клетчатая рубашка, на этот раз синяя с красно-белыми полосами и те же спортивные штаны, в которых он тогда прибегал ко мне, из карманов торчали отвертки, чтобы снимать светильники.
Он лез на стремянку, выкручивал неработающую лампочку и отдавал мне, потом переходили к следующей. А пока это делал, то рассказывал, что привык к тому, что в Москве у него и минуты свободной нет. С утра мчится в колледж, потом сразу домой, чтобы отвезти маму на прогулку, так как она у него прикована к инвалидному креслу, и сама на улицу выйти не может, потом за продуктами, потому что у них в семье это его обязанность, потом что-нибудь ещё важное, и так до самого вечера, пока отец не придет с работы. А там времени остается только позаниматься. Пока брат не женился, то многое было на брате, а теперь вся забота о маме в основном на нем.
Якушин это очень легко и запросто рассказывал, словно само собой разумеющееся, точно большинство людей именно так и живут.
– Но ты же не можешь всю жизнь быть при ней сиделкой, - я попробовала представить себя на его месте.
В этот момент Якушин как раз спустился с лестницы, и мы оказались друг напротив друга. Пластырь у него на носу немного отклеился, и я осторожно прилепила его обратно.
– Может, и не всю жизнь. Папа говорит, что если делать операцию, то маленький шанс всё же есть.