Дети немилости
Шрифт:
— Не совсем так, — глуховато ответила она. — Я не хотела, чтобы кто-нибудь видел меня.
— Я написал тебе письмо.
— Должно быть, к тому времени я уже ушла из Мерены. Но я догадываюсь, о чём ты писал, — знакомые проницательные глаза взглянули на меня сквозь полупрозрачные стёкла. Ветер трепал потускневшие тёмные волосы, непослушные, как всегда. Пальцы, ставшие ещё тоньше, сжимали бумажный бокальчик. — Это был несчастный случай, Мори.
— Лива, — сказал я. — Пожалуйста, Лива, не лги. Ты не умеешь, а мне больно. Зло должно быть наказано, я не потерплю зла. Ты их простила. Я не прощу.
Она
— Я говорю правду, — мягко ответила она. — Замок в Мерене старый, ему много сотен лет. По стене пошла трещина. Я вышла на балкон, и балкон обрушился. Может быть, кто-то виноват, что не уследил за этим, но не стоит его карать.
— Ты знаешь, что случилось во время Весенних торжеств, Лива, и я тебе не верю.
— Это был несчастный случай, — упрямо повторила она. — Мори, не надо на меня сердиться. Мне будет грустно потом.
У меня заныли зубы. Алива, кроткая моя отрада, перечила мне, защищая собственных убийц…
— Я сама выбрала такое посмертие, — говорила она, глядя на солнце, — я с детства знала, чем займусь — после. Поверь, мне сейчас хорошо. У меня есть покой и свобода. Я всегда мечтала бродить по стране с волчьими танцорами, бывать везде, ночевать под открытым небом — это нетрудно, меня ведь теперь не кусают комары, — Алива улыбнулась, — и холод я переношу легко… И музыка всё время со мной. А люди эти — они очень славные, Мори…
«А я? — чуть не вырвалось у меня. — Как мне быть теперь?!» Я сумел промолчать: жестоко говорить такое, когда уже ничего не изменишь. На миг я понял романтических влюблённых, которые прерывали жизнь, чтобы соединиться с возлюбленными. Но я не герой романа и не принадлежу себе.
Что теперь? Не всякий мужчина и одну-то женщину сумеет сделать счастливой, а мужчины дома Данари спокон веку разрываются на двух. Княжна Мереи совершенно, ничуть не похожа на Эррет: северный день и южная ночь. Я не хочу, чтобы моя жена жила несчастной. Алива не была бы несчастна со мной, я бы сумел одинаково любить их обеих!..
Она всё поняла.
— Не надо больше меня любить, Мори. Просто помни.
— Лива!
— Я была бы тебе плохой супругой, — сказал она. — Я эгоистична, Мори. В глубине души. Обязанности тяготили бы меня. Заниматься благотворительностью, стиснув зубы — что может быть хуже?..
Я молчал. Мне хотелось выть и кого-нибудь убить — окончательно, без возможности пробуждения, так, как убили родителей… Я не верил в «несчастный случай»: может, прежде и поверил бы, но гибель Аливы и проклятые Весенние торжества разделяло чуть больше двух месяцев, и уж слишком это походило на части одного плана. Надеюсь, Эррет заставила своего новоявленного супруга жестоко пожалеть о том, что он родился на свет. Сам я в эту минуту жестоко пожалел, что одобрил её идею. Конечно, решение было здравое и полезное, но то, что Сандо Улентари жив и даже не в тюрьме, кажется мне невыносимой несправедливостью, пусть самому князю его участь горше окончательной смерти.
Алива, доброе сердце, ты научила бы меня прощать — а теперь я уже не хочу учиться.
— Я что-нибудь могу сделать для тебя? — наконец, спросил я.
Она помолчала.
— Я теперь — только память, ничего больше. Подари мне какую-нибудь вещицу, Мори. На память.
Я
Алива улыбнулась.
— Время, — сказала она, — то, чего у меня теперь вдосталь.
Щурясь от ветра, я смотрел на башенные часы.
Я оставил плащ Онго в беседке; теперь руки цепенели от холода. Ещё дышать было трудно. Известие о гибели невесты я получил письмом, в Хоране; шло наступление, я забыл, когда спал дольше четырёх часов кряду, наполовину оглох от грохота артподготовки и на днях принял полк… Генерал Эрдрейари, скончавшийся два века назад, не усматривал внутренних противоречий во фразе «двадцатипятилетний полковник». Я был польщён и измучен. Дела мирной жизни отошли на второй план. Горе было во мне, но я не имел права ему поддаваться.
Она казалась мне прекрасным призраком, княжна Алива, Северная Звезда; и призрак растаял.
Потом настал черёд Весенних торжеств — и чудовищного террористического акта, имевшего целью убийство моих родителей; мне пришлось немедленно оставить Хоран и часть, чтобы принять ответственность стократ большую и стократ более опасную. Эррет, которая единственная могла разделить её со мной, уехала в Улен с собственной миссией. Навалившиеся обязанности заслонили в моей памяти всё, что случилось ранее.
Не в добрый час Онго решил позаботиться о моей безопасности и душевном спокойствии. Я успел порадоваться встрече с танцорами Севера… и не мог отделаться от мысли, насколько легче и приятнее было бы сейчас приветствовать восточных аристократов, улыбаясь в их вежливые, полные изысканной ненависти глаза.
…Я вышел, имея большой запас времени, решил прогуляться по набережной и отправился длинной дорогой. Теперь времени оставалось в обрез. Чтобы добраться к авиаполю, следовало дойти до ближайшего моста и пересечь Заречье. Нужно было либо поторопиться, либо сесть в паровик. Последнее не воодушевляло. Ложной гордостью или особой утончённостью чувств я не страдал, но кататься в общественном паровике в толпе потных работяг у меня совсем не было настроения.
Набережная осталась позади, и старый город открылся передо мной.
Я любил его улочки, узорные ограды палисадников, крыши, венчанные маленькими башенками. Серебряные шпили церквей, точно струны, протягивались от земли до неба, и звёзды их сияли, раскидывая над столицей второй, рукотворный небосвод. Камни мостовой были тёмными от влаги, на садовых цветах блистала роса. Я шёл по университетскому району; древние лектории давно отдали музеям и школам искусств, уже и новый Университет обзавёлся длинной историей, а здесь по сию пору жили учёные, инженеры, государственные маги — благонадёжная, немного чопорная публика. Даже ветер стих, осмеливаясь лишь играть флюгерами. Умиротворением веяло от стен и садов, и я разрешил тишине сделать меня своей частью.