Дети немилости
Шрифт:
Манускрипты говорили, что пробудить одного проводника Изначального может только другой проводник. Безразлично, к какой стороне мира он принадлежит. В одни забытые эпохи Воин Выси просыпался по велению Мага Выси, в иные — оттого, что чувствовал приближение сил Бездны; то были чёрные времена…
Но сейчас он должен остаться спать.
Рядом стояла Неле, широко расставив ноги в зелёных штанах. На заду штанов остался след от трухи. Ненастоящая принцесса, поддельная Госпожа Выси… «О чём она думает сейчас?» — непонятно кого спросил Лонси; разузнавать он не собирался. Неожиданно для мага Неле не стала спрашивать, почему Ройст отправил к усыпальнице фальшивку: замолчала и до сих пор не открыла рта. «А
Но Аллендор отделяли от империи высочайшие горы, мощь государственных магов и лучшая в мире военная авиация. Владыка Уарры желал мира с королевством.
Мира, который мог нарушиться помимо человеческой воли.
Философы полагают, что магия придаёт смысл времени… С каждой «весной» она избирает две величайшие державы мира и сталкивает их в страшной войне, после которой не остаётся ничего прежнего. Новая трава растёт на почве, удобренной пеплом. Ни разу ещё у людей не находилось сил избежать подобного «осмысления», но и мировым войнам, испепелявшим землю раз в пять или шесть веков, оказалось не под силу остановить прогресс. Зафиксировав начало активной фазы, Служба Исследований при Ассамблее изучила все имевшиеся данные и пришла к выводу, что законы магии можно обмануть. Лонси не хотелось думать, что среди специалистов Ассамблеи находился и Оджер Мерау.
Ложное обращение к Воину должно было вызвать ошибку в надмирных схемах, перемкнуть их — и обезопасить населённые земли.
…Ах, что за искушение: побродить вокруг места упокоения Воина, поговорить на возвышенные темы и удалиться, признав себя несмышлёными, недостойными, неумелыми, так и не открыв запечатанный высшим велением вход. «С явлениями вроде Воина Выси лучше не шутить», — снова сказал про себя Лонси и почувствовал, что мёрзнет. Поисковики, наметившие для них маршрут и проложившие тропу, зарисовали холм, указав расположение входов…
— Ну и как туда влежть? — проворчала горянка. — Камень шплошной.
Лонси поглядел на лошадей. Лошади паслись в своё удовольствие.
— Понимаешь, Неле… — неловко проговорил он, — здесь магический замок. А в… манускрипте нет никаких схем. Мне даже оригинал показали. В библиотеке министерства. Понимаешь, есть только текст заклинания, но при нём нет схемы, а если нет схемы, ты хоть удавись…
Он врал Неле и сам себе — отчаянно стыдясь, но врал. Просто от страха. Насколько Лонси помнил университетский курс и мог соотнести синтагмы заклятия с общими закономерностями Пяти магий, в схеме замка задействовалась вовсе не Пятая, а Третья. То есть при благоприятном стечении обстоятельств он, вероятно, сумел бы распечатать усыпальницу и сам, но…
— Ну шкажи швой текшт.
— К-куда? — оторопело пробормотал маг. — Как?
— Штань и шкажи, как у тебя напишано, — раздражённо отозвалась Неле. — Перед дверью штань и шкажи.
2
В открытое окно задувал ветер. Едва рассвело; облака таяли в бледном небе, края их горели золотом. Колыхался шёлк занавесей, мерцали звёзды и башенки на лиловом потолке балдахина. Тенькнул колокольчик. Бронзовые птицы настенных часов подняли крылья, оборотили самоцветные глаза: по летнему времени настал час песен. Было достаточно рано, чтобы никуда не спешить.
Не люблю, когда меня торопят, потому что не люблю, когда меня боятся. Я не срывался
В выстуженной комнате, под тяжёлым одеялом сладко спалось даже и в одиночестве… Ёжась, я встал, потянулся, хрустя позвонками, и подошёл к окну; весёлый холод бежал по телу, разгоняя остатки сна. Где-то на рассветном востоке, в пустынной синей дали мчался от Улена рейсовый атомник, неся ко мне мою Эррет. К несчастью, мы не сверили рабочие календари. Через несколько часов я покидал столицу, и отбытие отложить не мог. Мы разминёмся, но когда я вернусь, Эррет встретит меня.
Я глянул на пустую постель и улыбнулся.
Из окна спальни открывался вид на набережную Яневы, за рекой раскидывался зелёный бульвар с чередой высоких фонтанов, а дальше поднимались башни, венчанные серебряными шатрами. Металл пламенел под солнцем, город устремлялся всё выше, и над башнями, над бьющимися на ветру знамёнами, словно узкие свечи, вонзались в небо светлые шпили… Столица, Тысячебашенный город, в часы раннего утра походила на символ самой себя.
Было свежо, ветер приносил запах мокрой листвы. Сад под окнами пустовал. Люблю работать в саду — среди цветов и фонтанов люди перестают вытягиваться, точно проглотили заряженную ручницу, и можно разговаривать, не тревожась за душевное здоровье собеседника. Не то дело инспекции: муторней занятия не придумаешь. Толково проинспектировать учреждение может только тот, кто разбирается в тонкостях его работы, а я чувствую себя пугалом, которое показывают подчинённым, чтобы те поаккуратнее брали взятки. Не особенно лестно, и к тому же слишком остро напоминает мне об отце. Это он, мой батюшка, возродил обычай высочайших инспекций. Он до чрезвычайности любил порядок и фрунт. Перед моим прибытием тоже повсюду наводят трепетный глянец, но отец-то смотрел насквозь, а я подчас могу только грозно сдвинуть брови. Куда ни глянь — сравнение не в мою пользу…
По реке плыла баржа чистильщиков. Янева много чище, чем Неи: в горожанах до сих пор живут старинные суеверия, бросать мусор в реку-деву считается дурной приметой. Но город стал слишком велик, и купаться в Яневе всё равно можно теперь только выше по течению.
Я постоял, любуясь слаженным трудом рабочих, проделал пару гимнастических упражнений и пошёл бриться.
После завтрака я собирался минут двадцать потратить на отцовскую корреспонденцию, а потом засесть в кабинете и разобрать ходатайства от низших сословий. Памятуя, что до отъезда на полигон у меня всего два или три часа, не было смысла приниматься за что-то серьёзное. Письма землепашцев и мещан случаются забавны, помочь им с их бедами чаще всего несложно, и занятие это сходит за отдых.
Однако планам моим не суждено было осуществиться.
В личной приёмной меня ждал гость.
«Ранняя пташка», — подумал я. На столе дымился мой завтрак, а у окна, в глубоком кресле, восседал безмятежный Онго. На коленях у гостя покоился большой блокнот, самопишущее перо покачивалось в замершей над строчкой руке, а на маске непостижимым образом выражалось глубокое и вдохновенное сосредоточение. Я улыбнулся: всё это было не ново и не удивительно.
Удивительно, что Онго в такой час оказался здесь.
Не так много в мире людей и нелюдей, которых допустят в мою личную приёмную, пока я сплю. Безусловно, Онго — из их числа. Только дел у него не меньше, чем у меня, а то и побольше, и являться за тем, чтобы засвидетельствовать почтение и пожелать доброго утра, он не станет. Но случись что-то серьёзное, Онго вряд ли стал бы коротать время, сочиняя стихи. Кто-кто, а он не побоялся бы меня разбудить.
Размышления и догадки мои едва не превратились в невежливую заминку, и я поспешил сказать: «Доброе утро!»