Дети немилости

Онойко Ольга

Каэтан молчал. Маги Начал могли молчать десятилетиями, понимая друг друга с полумысли, и сейчас бесцельно перекидывались словами только потому, что хотели слышать голоса. У Лаанги была Эррет, был выводок мелких духов, которых он спас когда-то от рук беспощадных рескидди, были древние мертвецы, не пожелавшие обновлять память новым рождением. У Мага Выси не было никого: он не хотел связывать своим бессмертием чужие судьбы. Когда-то он, подобно Лаанге, привечал демонов, но все они уже много веков спали, спасаясь от давления невыносимого времени. Один Лаанга ещё помнил язык народа,

из которого происходил Каэтан, и сам на родном наречии мог побеседовать только с ним.

«Мне пора», — подумал Каэтан.

«Уже поздно», — подумал Лаанга, а вслух сказал:

— Времени полно.

— Хорошо было, — улыбнулся Каэтан, слышавший его мысли.

«Она всегда выигрывает, — подумал Маг Выси в свой черёд. — Она играет честно, но выигрывает всегда. Хитри, осторожничай, лги — Она выиграет. Решив, что Её можно обмануть, мы обманули только себя».

— Хватит ныть, — сварливо сказал Лаанга. — Пойди и дай ему пинка.

— Он-то чем виноват? — засмеялся Каэтан.

— Ты сказал Ей нет? — скептически напомнил Лаанга. — Ты сказал Ей да. И я.

Каэтан вздохнул.

«Надеюсь, — подумал он, — я не проиграл ничего серьёзнее жизни».

— Есть ведь ещё кое-кто, — сказал Маг Бездны с грустью. — Выстоит!

— Светлая вера, — согласился Каэтан. — Но до неё был айин. Он — выше.

Лаанга длинно, сердито выдохнул и перекатил голову набок. Он долго молчал, потом сказал:

— Ты знаешь.

Каэтан улыбнулся и сел, глядя на друга.

— Ты тоже, — ответил он.

— Скотина, — сказал Лаанга. — Как же.

— Не вздумай, — с усмешкой предупредил Каэтан.

— Не дождёшься.

Маг Выси умолк и поднял лицо к солнцу.

Ветер летел над сопками, шумели и клонились деревья. На востоке, за морем, вставала Метеаль, на западе, за степью — Инакаян. Юный Юг неистовствовал за Нийяраем, на севере молчали необъятные просторы Меренгеа.

Хребет Мира — Лациаты, Амм-Лациат вонзается в небо, и всё же вратами в мир богов мифы называли другую гору… Амарсен, золотой демон, сказал когда-то, что врата эти всегда близко, но узреть их можно только зрением духа. Когда Арсет в день Подвига обернулась лицом к миру, самые тёмные души очистились, открылись самые сухие сердца. Даже Маги Начал, всемогущие игрушки Старшей Матери, вновь обрели себя. Они взбунтовались и задумали сыграть против Неё. Но победить невозможно, игра закончилась, у порога стояла очередная война. Лаанга ещё надеялся, что лето магии не наступит — не могло оно наступить, думал он, если Каэтан заплатил жизнью за эту игру.

Каэтан не сожалел о себе. Он сожалел о другом. «Трое держались целые сутки, — думал Маг Выси. — Я один, меня уже почти не осталось. Но то, что осталось, не хочет уйти без толку».

Он помедлил ещё немного. Вдохнул сладкого летнего ветра, съел ягоду земляники.

Потом встал и поднял лицо.

— Девочка моя светлая, — сказал Каэтан на языке мёртвого племени, глядя в необъятную, осиянную бездну неба. — У тебя ровно одна минута. Мир твой прекрасен. Посмотри на него.

Потом он пропал, а Лаанга остался. Великий маг лежал на припёке и ел щавель. Плакал маленький дух.

Беззащитный,

бессмертный, не имевший смысла и цели, сидел дух спиной к господину, страшась обернуться к величайшему на земле горю, и дрожащим голоском допевал длинную, как жизнь, уаррскую балладу, сложенную северной тоской и южной радостью обречённых. Дух плакал и пел:

…Говорят, что славой мы себя покрыли. Ничего не помню, кроме мглы кровавой, И ещё того, что мы не отступили. Конь поводит ухом, твёрдым бьёт копытом, Шепчутся деревья, солнце пышет зноем. Спешился владыка, и на глазах у свиты Поклонился земно павшему герою. Над родной сторонкой солнце ярко светит…

— Цыц, — сказал Лаанга.

Маленький дух осёкся и навострил уши. Поозиравшись и принюхавшись, он вытянул шею и приподнялся: из-за рощицы, спускавшейся, как мох по стволу, по склону далёкой сопки, длинными прыжками нёсся матёрый волк — серебряный исполин из рода Великих волков Севера. За ним следовал второй, не уступавший вожаку в росте. Дух почесал в затылке. Если расстояние не обманывало глаз, волки эти вымахали даже не с телят — с быков. В древности, говорили сказки, большой волк мог добыть даже дракона, подкравшись к спящему с подветренной стороны. Не верилось, что и теперь встречаются подобные великаны.

Лаанга встал и склонил голову.

Дух в недоумении заморгал и старательно сощурился.

На спине волка-вожака угадывалась хрупкая фигурка в чёрном плаще.

Дух тихонько улыбнулся, покопался немного в памяти и снова запел. Забытое наречие пробудилось, как древнее сокровище из кургана. Двадцать тысячелетий назад девушки пели на свадьбе родителей Лаанги:

— Груди её украшены златом и серебром, руки её черны от жирной земли. Сердце созвездий покинуло лунный дом, в солнечный дом его увели…

— Замолчи, — сказал Лаанга.

Волк приближался. Дух пригляделся, пискнул, сообразив, что к чему, и от стыда провалился под землю. Оправдать его могло лишь одно: хотя вокруг некроманта хватало поднятых мертвецов, доселе ни одному из них не кланялся некромант.

Даже в летней шерсти северным волкам было тяжело от нийярской жары. Поднявшись на вершину сопки, они обнюхали Лаангу, удостоверились, что с всадницей всё хорошо, и заторопились к ручью.

Некромант плюхнулся на землю, снизу вверх глядя на гостью.

Та улыбнулась.

В чёрной сухой плоти её мерцали выложенные золотой и серебряной проволокой знаки: «небесный исток», «непреклонные звёзды», «любовь». Тонкое, как кость, запястье под краем широкого рукава отяжеляли мужские золотые часы.

Лаанга вздохнул. Вторым, духовным зрением он мог видеть истинный облик явившейся — и не мог его видеть: вихрь белого света, окружавшего северянку, слепил.

— Ты опрометчива, — проворчал маг. — Не можешь удержаться?

Гостья вопросительно склонила голову к плечу.