Дети блокады
Шрифт:
Глава 4
Двадцать девятого августа 1941 года из Ленинграда вышли последние два поезда с эвакуированными, завершившие железнодорожное сообщение с Большой землей.
Четвертого сентября фронт настолько приблизился к городу, что снаряды стали рваться на территории станции Витебская-сортировочная. С этого дня начался изнуряющий артиллерийский обстрел города.
Разрывы застали Виктора и его друзей на Володарском проспекте, в трамвае, когда они возвращались из Рыбацкого, где наблюдали воздушный бой.
Трамвай резко затормозил. Толкаясь и давя друг друга, люди кинулись в подворотни ближайших домов. Захваченные паникой, устремились туда и ребята. Уже достигнув тротуара, Витька увидел, как вспучилась стена дома и, разломившись на куски, рухнула, подняв кучу пыли. Яркой молнией полыхнул перерубленный осколком конец трамвайного провода.
Кто-то толкнул Витьку в спину и, навалившись, придавил к земле. Он сильно ушибся, но не закричал от боли, потому что сознание его парализовал пронзительный женский крик, раздавшийся совсем рядом. Казалось, прошла вечность, прежде чем крик оборвался. И тотчас наступило полное безмолвие.
Теперь Витька почувствовал, как сильно печет колено и плечо. Он зашевелился, пытаясь освободиться, а главное, вытащить ушибленную ногу. Придавивший его человек перевалился на бок, сел рядом с мальчиком и стал себя ощупывать, словно искал запропастившиеся куда-то очки или записную книжку.
Виктор приподнялся на локте, попытался тоже сесть. Но тут он встретился взглядом с остановившимися, широко раскрытыми глазами женщины, лежащей грудью на тротуаре в нескольких метрах от него. Огромная густая, как варенье, лужа крови, вытекшая из-под ее живота, разлилась на два ручья, один из которых заканчивался почти рядом с Витькой.
От ужаса Витька почувствовал, как ослабла в локте рука, и он снова повалился вниз лицом.
– Ты что, мальчик? Ранен? Тебе плохо? – засуетился мужчина. Он сидел к женщине спиной и не видел ее.
Мужчина сделал попытку повернуть его к себе лицом. Но Витька попросил:
– Не надо, дядя, не надо. Я сам.
Люди стали постепенно подниматься, отряхивать с себя штукатурку и пыль. Послышались тихие голоса, стоны, всхлипывания, проклятия в адрес фашистов.
– Витька! Борька! Сенька! – Это раздавался голос Валерки.
Из друзей больше всех пострадал Витя. Лоскуты на штанине у колена обильно пропитались кровью. Левую руку больно было поднять. Он морщился от боли, но терпел.
Ребята сгрудились возле Витьки. Хлопоча возле друга, ребята не заметили, как приехала «скорая помощь», улица наполнилась людьми, машинами пожарной охраны, милицией и сандружинницами. Каждый из них споро делал свое дело.
– Вот еще один пострадавший от артобстрела, – подскочила молоденькая
Виктор смутился. Если он и пострадал, то не от артобстрела, а от этого пожилого дядьки, который навалился на него. Но вопрос: «Куда ты ранен?» – все-таки существенно отличался от того, как его спрашивали раньше: «Куда тебе треснули?» И, не вдаваясь в подробности, он скромно ответил:
– Вот, колено и плечо.
Девушка поставила рядом сумку, вытащила из нее ножницы, взялась за край штанины.
– Штаны не режьте: мать будет ругать, – попросил он. Это были его самые любимые брюки бриджи с застежками под коленом, сшитые сестрой из дешевого вельвета перед отъездом в лагерь.
– Глупый, они же испорчены. Вон дыра-то какая!
– Ничего, сестра зашьет – незаметно будет, она умеет.
– Ну тогда я по шву распорю осторожно.
После того как сандружинница смыла спиртом кровь, обнаружилась большая кровоточащая ссадина, но, по Витькиным понятиям, не такая серьезная, чтобы считаться раненым. Он жалел, что это видят ребята. Правда, колено уже здорово опухло и появилась внутренняя синева.
Девушка щедро накрутила бинты, не догадываясь, какое этим доставляет громадное удовольствие пациенту. Такое обилие бинтов создавало впечатление серьезного ранения.
– Ну вот, сейчас тебя отправят в больницу, там врач посмотрит руку, – сказала она, делая повязку через шею.
– Не, я домой, меня ждут, – заупрямился Стогов.
– Да ты что? А если у тебя кость треснула? – Но, увидев упрямство на лице мальчика, сандружинница смягчилась: – Подожди минутку. – Потом повернулась и крикнула: – Галина Ивановна, взгляните на мальчика!
Подошла пожилая женщина, выслушала сандружинницу, повернулась к Вите:
– Ну-ка пошевели пальцами! Так, хорошо, а теперь я буду двигать твою руку, а ты скажи, где больно.
Но Виктор терпел. Морщился, но терпел.
– Сходи по месту жительства в амбулаторию, – сказала она Витьке. Потом повернулась к девушке: – Отправьте его на машине домой.
– И остальных тоже, – кивнул Витька в сторону своих друзей.
– И остальных тоже, – согласилась врач.
Дома уже слышали об артобстреле.
– Где тебя, ирода, носит?! – накинулась на Витьку мать.
Ни внушительные марлевые повязки, ни поддерживающие Витьку под руки ребята, ни торчащие из штанины бинты не произвели на нее впечатления.
– Господи! Когда кончится это бродяжничество! Кругом стрельба, а этих аспидов носит по всему городу! Возьму веревку и выдеру всех по очереди!
Мать едва не воспользовалась давно укоренившимся во дворе правилом: в целях воспитания драть и своих, и чужих детей. И никто из родителей на это не обижался.
Ребята, толкая друг друга, попятились в коридор, а оттуда опрометью кинулись во двор. При столкновении с родителями такое бегство не считалось предательством.